nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Categories:

76-я пехотная дивизия. Ноябрь 1942-январь 1943 (2)

Гауптманн Лёзер, командир 230-го фузилерного батальона, вспоминает далее:
«Рождество прошло мимо нас. У нас не было никакой информации с верха. Мы не знали, к чему готовиться. Мы видели, что продовольствия становится все меньше. Мы не получали никаких донесений, наши радисты пытались настроить антенны полевых радиостанций. Нам довели слова: «Солдаты, держитесь, фюрер вытащит вас отсюда». Эти слова я никогда не забуду, они стали квази-символом того, что потом с нами произошло.
Я могу подтвердить, что наши солдаты продолжали храбро сражаться и были полны доверия. Потом все же стали происходить вспышки отчаяния, не столько связанные с нашим истощением, сколько с отсутствием информации. Войском можно уверенно управлять только тогда, когда оно правдиво и точно знает, что происходит, каково положение. Довольно часто в России были случаи, когда мы на месте знали положение лучше, чем наверху. Однако сейчас солдатский опыт ничего нам не мог подсказать, мы были слепы и немы. Именно тогда в среде войсковых командиров и начали появляться признаки разочарования в нашем руководстве, причем не столько в том, что мы оказались в окружении, сколько в том, что мы сами не знали, что происходит и не могли это внятно объяснить своим людям. Далее будет написана большая глава, посвященная психологическому аспекту состояния войск. 8 января русские перешли в атаку свежими силами. Им удалось совершить вклинение на участке соседней дивизии. Это была 44-я дивизия Хох- и Дойчмейстеров, очень хорошая дивизия.
Вскоре для войск, оборонявшихся за пределами города, начался большой тяжелый путь отступления в направлении Сталинграда. Мы не считали километры. Для себя мы сделали неразрешенные сани. Последнее продовольствие мы разделили между людьми, на сани были погружено только боеприпасы и вооружение, никаких крупных вещей или имущества, после чего был начат путь в направлении Сталинграда».

Воспоминания священника Йозефа Кайзера. Записаны по итогам интервью с баронессой Мади фон Шиллинг.
«После этого мы отошли к Вертячему на большой отдых. В ноябре 1942 на моем кладбище покоилось уже 1056 товарищей! В последние дни прибавилось еще 87. 22 ноября произошло окружение Сталинграда. Обычно утром я выходил на перевязочный пункт и видел там 25-30 мертвых. Один юный солдат, вестфалец, коснулся моей сутаны и потянул к себе. Я подумал, что он хочет исповедаться, захотел ему помочь, взял его руку в свои и увидел открытую рану в животе. Мои руки были в его свежей крови. Юноша посмотрел на меня своими голубыми глазами, как ребенок, и сказал: «Господин священник, я теперь больше не могу драться». «В этом больше нет нужды, мой юный друг» - ответил я, и в это же мгновение эти ясные глаза закрылись навсегда!
Мы, священники, знали, что происходит. Мой собрат, войсковой священник Вальтер из диоцеза в Южной Германии, исповедовал начальника оперативного отдела своей дивизии и поделился со мною. Мы облегчали людям совесть и готовили их к последнему моменту.
В этот день я своей маленькой глиняной мазанке написал свое последнее письмо, сделал отчет о своей миссии и начал писать в дневник. В дверь постучали. Я открыл. Вошел маленький, убогий, больной осетин, которого все считали червем, а не человеком, достойным презрения. Осетины не были русскими, это одно из 80 племен, которые входили в Советский Союз. Позволил ему зайти и принять ванну в моем небольшом цинковом тазу, после чего снова сел за письмо. Он начал говорить со мной на чужом и непонятном языке. Когда я его впервые встретил, он говорил мне «атта, атта». Инстинктивно я понял, что это означало «отец». Что должен был я с тобой делать? В селе Вертячем был небольшой сборный пункт военнопленных примерно на 150 человек. Этот осетин был оттуда, он помогал днем и ночью копать общие могилы. Я сделал земляную насыпь вокруг этого кладбища и воздвиг на нем 6,5-метровый крест. Под этим крестом я любил лежать и делать записи в своем дневнике. Я отправил маленького осетина обратно в этот лагерь военнопленных. Возможно, твои товарищи в этом лагере выгнали тебя оттуда и вот ты снова приполз ко мне, мой маленький осетин. Я отвел его обратно в эту ужасную яму, наполовину под землей, где пленные лежали друг на друге, как позже и мы сами в русском плену. После этого я снова принялся за cвою работу. Однако темные глаза осетина, как и голубые глаза нашего солдата, продолжали преследовать меня.»

Примечания относительно священника Йозефа Кайзера:
Священник Йозеф Кайзер родился в 1895 году и был единственным сыном среди нескольких дочерей в семье одного зауэрландского фабриканта. Хотя он должен был стать наследником своего отца, с 12 лет он хотел стать священнослужителем. Сначала он подрабатывал помощником слесаря, потом посещал городские школы в Клаустхале и Шарлоттенбурге. В 1915 году он добровольцем пошел на фронт. Под Дюнабургом ему присвоили звание лейтенанта запаса. Тогда они стояли в одном небольшом селе южнее Дюнабурга, все жители которого говорили на старом зауэрландском диалекте. Они не были переселенцами – когда-то зауэрландцы продавали свои косы в Дюнабурге, вот поэтому некоторые там и осели. Это была часть прежней России. В конце войны Кайзер командовал пулеметной ротой, после войны работал в шахте, и там сбылось его желание – он стал рабочим священником! До 1923 года он получил в Берлине диплом горного инженера, а потом изменил геологию на теологию. В 1931 году он принял сан и стал служить добровольную утреннюю службу в одной объединенной церкви для рабочих. По гражданской службе он продолжал исполнять свои руководящие обязанности, пока в 1933 году к власти не пришли национал-социалисты и ему не пришлось уволиться. Кайзеру было запрещено появляться среди рабочих. Католическая церковь назначила его священником в Хёкстере.
В 1939 году он чуть было не угодил в концлагерь, однако машина, ехавшая за ним чтобы увезти в Ораниенбург, так и не доехала до дверей. Он пошел в Вермахт и после короткой подготовки был назначен дивизионным священником в формируемую 76-ю пехотную дивизию в Бранденбурге.
Он был наставником для солдат всех конфессий и очень часто бывал на передовых линиях. Его воспоминания активно использованы в этой книге и показывают его неразрывную связь с войсками. После плена солдаты дали ему прозвище «Священник из Сталинграда». Он описывает свою роль «искушенного искусителя» в Национальном комитете Свободная Германия в главе про плен. После освобождения он вернулся в свою церковь и служил там до возраста свыше 90 лет.

Последнее русское генеральное наступление в котле 10 января 1943 года. Вспоминает генерал-лейтенант Роденбург:
«Русское генеральное наступление на котел началось 10 января. Они рассчитывали, пользуясь подавляющим преимуществом, особенно в танках и артиллерии, в первую очередь быстро сокрушить западную часть котла. 15 января наш левый сосед, 44-я пехотная дивизия, была атакована крупными силами. Сначала положение еще могло быть урегулировано. Те дивизии, которые не попали под русский удар, 18 января были отведены на запасную линию обороны. К этому времени у нас еще оставалась какая-то артиллерия, но она, как и прочие войска, имела очень мало боеприпасов и вообще никаких тяговых лошадей.
Касательно этой задачи я вспоминаю один эпизод, произошедший на наших хорошо укрепленных позициях: в долине Россошки, вблизи дивизионного командного пункта находился один войсковой транспортный батальон, у которого еще оставалось немного горючего. С его помощью часть артиллерии была перетащена на новые позиции. В середине дня командир артиллерийского полка объявился на моем командном пункте вместе с несколькими полевыми гаубицами, которые тащили солдаты и офицеры – машины соскальзывали на склонам, и не могли перевозить пушки. Я увидел, что он спас знамя и пожал ему руку.
При дальнейшем отходе с одной линии на другую, я в ходе своих поездок наткнулся на один оставленный перевязочный пункт, полный брошенными на произвол судьбы ранеными и больными. Они умоляли: «Господин генерал, возьмите нас с собой в Сталинград!». Я смог выделить для них только два грузовика. Чем еще я мог помочь этим несчастным людям? Думаю, что ничем. Все перевезенные в Сталинград раненые и больные были размещены в одном подвале».

Гауптманн Лёзер вспоминает про 18.1.1943:
«В этот день при отступлении я встретил двух важных людей, которые и по сей день остаются важными лицами и товарищами нашей 76-й пехотной дивизии. Это были генерал-лейтенант Роденбург, наш дивизионный командир, который тогда пытался навести порядок в управлении, и католический дивизионный священник Кайзер, который находился в полевом госпитале в долине Россошки среди 200 раненых.
В этот день все было покрыто снегом, светило яркое солнце, было очень холодно и морозно. Мой батальон тогда насчитывал 140 человек, у меня было три командира рот. Мы отступали по очереди, одна роты оставалась на прикрытии. При отходе мы наткнулись на одну маленькую деревушку в центре колхоза. Я увидел санитарный флаг и понял, что это наш прежний полевой госпиталь. Этот госпиталь располагался в длинном колхозе в конюшнях крестообразной формы. На перекрестке дороги стоял наш дивизионный командир, он поднял вверх винтовку и подозвал меня к себе. Он поставил мне задачу оборонять это село и дал полномочия подчинять себе для этой цели многочисленные остатки других частей, часто панически отступавших в направлении Сталинграда. Нам это не удалось, чужие солдаты избегали нас, а когда мы собирали из них группы, то они отходили в тыл и снова пытались выйти на маршевую трассу и уйти подальше.
Хотя нам с командиром дивизии и не удалось в этот ясный зимний день собрать много солдат, я разместил свой батальон в круговой обороне вокруг госпиталя. Мы должны были защищать своих раненых.
Тем вечером, когда я в одиночку со своим 230-м фузилерным батальоном остался в Бол.Россошке для прикрытия госпиталя со священником Йозефом Кайзером, произошло одно событие, о котором я не могу забыть.
Из-за одного кургана, сверкавшего снегом в свете солнца, появилась сотня солдат, которая с винтовками наперевес и криками «Ура!» пронеслась на позициям русских на ближнем склоне, которые уже приготовились нас окружить.
Это были выжившие артиллеристы дивизии, солдаты 176-го артиллерийского полка под командованием шедшего впереди своего полкового командира, полковника Бека (Boeck). После того, как им из-за отсутствия снарядов пришлось уничтожить свои орудия, они предприняли свою последнюю атаку – пешком. Было много погибших, из них на родину вернулись единицы. Приношу вам благодарность! (Полковник Бек и гауптманн фон Ротцманн позже, в последние дни котла, стали кавалерами Рыцарского креста).
В течение ночи мы удерживали оборону вокруг деревни, создав небольшой «еж». Внезапно я услышал шум мотора и увидел в темноте очертания грузовика, остановившегося недалеко от меня. Водитель выпрыгнул наружу и я принял его за нашего обозного водителя. Мой адъютант, обер-лейтенант Нихтвайсс, был ранен в верхнюю часть бедра, и я хотел позаботиться о его эвакуации. Я спросил об этом водителя. Мы стояли в трех метрах друг напротив друга, и он ответил мне по-русски! Я выхватил свой автомат и взвел затвор. Выстрел – осечка. Я тогда вытащил свой пистолет, но из-за волнения забыл снять с предохранителя, и он тоже не сработал. Мы стояли молча и ошеломленно друг перед другом. Он задом отошел к своему грузовику, сел в него и уехал, а я вернулся к своему бункеру, как будто ничего и не было.
Это еще одно доказательство того, что в этих боях не было ненависти, а только лишь озлобление. Когда я вернулся в бункер, то увидел следующую странную сцену: мой паек лежал на столе и был только что распотрошен одним румынским солдатом, нашим союзником, один русским, которого мы ранее взяли в плен, и моим денщиком.
Эти трое настолько дружелюбно что-то жевали (русский при этом был при оружии), что я только рассмеялся от всего сердца. Мы вчетвером уговорили остаток пайка.
Еще одна сцена, которая показывает, как голод и холод объединяют вчерашних непримиримых врагов.
Я стоял перед проблемой: «Должен ли я исполнять приказ командира дивизии и оборонять село, или я должен отступать в направлении Сталинграда? Я собрал небольшой военный совет из своих ротных командиров и мы большинством решили, что нужно отступать. Тут прибыла группа артиллерийских радистов. Они сказали, что получили задачу поддерживать меня в бою за деревню. Так мы остались защищать раненых в полевом госпитале. Во время дуэли с русскими стрелками, прятавшимися в укрытиях в подвалах, я получил пулю через кокарду моего кепи. Снайперов, как я помню, не было. Русские окружили нас, их пехота с легким вооружением расположилась на удалении в 300-400 метров вокруг села. Наши раненые также принимали участие в бою.
Несколько раненых с ранами ног притащили легкий пулемет на выезд из колхоза и очень храбро участвовали в этом бою. Мы продержались весь следующий день и решили вечером вырваться из этого окружения, взяв с собой всех еще могущих передвигаться раненых. Это было больше просачивание, чем прорыв.
Священник Кайзер и один врач остались с ранеными, которые не были подвижны, и позже попали в плен к русским.»

Воспоминания священника Йозефа Кайзера:
«Я оставался в «соловьиной долине» Россошки среди страждущих, это было в южной части котла. Рядом был аэродром Питомник. В середине января внезапно поступил ужасный звонок: «Русские приближаются!». Все , кто еще мог, устремились в направлении Питомника. Я же не мог оставить своих товарищей в беде.
У меня еще было немного гостии, я собрал ее и стал думать, что дальше. Я не собирался уходить от русских. Неожиданно я увидел перед собой пятерых молодых людей, среди которых был один лейтенант в высокой шапке на голове. Эти пятеро подошли ко мне. Я осенил их большим крестом и крикнул им по-русски: «Я священник, Христос воскрес тоже в войне!». Они убрали свои автоматы. Честно сказать, я пожалел, что у меня самого не было оружия! Одной очередью я положил бы всех пятерых. Однако мой крест убрал их оружие! Я все время ожидал выстрела. Однако русский подошел, обнял меня за шею, поцеловал в правую щеку, левую щеку, в губы и сказал: «Воистину воскрес!». Все, кто пытались спастись бегством, получали выстрел в спину. Я пошел к своим товарищам и стал совершать помазание, и когда я крестился, русские тоже крестились. Это все произвело на меня сильное впечатление и дало мне веру и силы в будущем. Потом я попросил: «Здесь больные. Нужны медикаменты, врач и еда, принесите пожалуйста!». Эти пятеро отвели меня к господствующему кургану. Там были люди в персидских шапках. Как я слышал позднее, среди них был Рокоссовский, маршал, поляк из католической семьи. «Служим Советскому Союзу!» - крикнул мой сопровождающий. Он доложил обо мне, все повернулись в мою сторону. Когда мы прошли еще 100 метров, меня развернули в другую сторону, как будто я был мальчиком. Меня триумфально привели на курган и этот фельдмаршал глянул на меня своими глазами, а я посмотрел ему тоже прямо в глаза. Каждый из нас что-то хотел сказать. Генерал сказал: «Ты будешь жить!» Я ощутил такой прилив сил, какого не смогу описать.
Потом меня водили туда-сюда. В 3 часа ночи меня допрашивал комиссар. Сначала он спросил через переводчика: «Что вы делали в Сталинграде? Вы священник. Священники должны служить правде. Гитлер лжет. Почему ты находишься на стороне лжи?». Я сначала не знал, что ответить. Потом я собрался и сказал: «Добрый господь послал меня к вам, чтобы принести католическую веру». «Ха-ха» - засмеялся русский - «Ты идеалист». Я сказал: «Я не идеалист. Ты – материалист! Я критический идеалист, как Фома Аквинский!». «Интересно, ты меня развлекаешь!». Тогда другой, гражданский немец с саксонским акцентом, тогда еще без бородки (это был Ульбрихт), сказал: «Знаете, кто я? Я коммунист!». Я ответил: «Знаю, я шесть лет проработал, меня дважды засыпало в шахте и пять раз я был ранен. Здесь пулеметная пуля из 1-й Мировой войны, здесь – из 2-й. Здесь шрамы от угля, один черный, другой синий». «Я немедленно отправлю вас в Москву. У нас в Москве есть метрополитен». «Я хотел бы его увидеть». «Вы все увидите». Потом меня еще немного водили туда-сюда. Я еще раз встретился с Рокоссовским. Я чувствовал себя полностью разбитым (я весил 90 фунтов и моя кожа на бедрах обтягивала кости). Меня еще раз отвезли к Дону. Большого креста на кладбище я не увидел. Там, где, как я знал, был лагерь советских военнопленных, я сначала увидел деревянную советскую звезду высотой 1,5 метра. Оказалось, что тела 150 русских пленных были залиты бензином и подожжены, и так эту наполовину сгоревшую кучу и обнаружили. Вблизи от этого ужасного места проходила дорога к фронту: по ней шли вооруженные красноармейцы, а в противоположную сторону плелись немецкие пленные. Русские матери на дороге плакали. Тайком от охранников они совали нам в руки куски хлеба. Красноармейцы делали короткую остановку, их комиссары показывали на груду полусгоревших тел и говорили: «Это сделали немцы!». Сопровождавшие немецкие колонны охранники (всего в плен попало 98 000 человек) говорили нам: «Это расплата вам!». Кто ликвидировал лагерь – только Бог знает. Ненависть плодит ненависть, но жизнь сильнее! В этой ужасной куче покоятся твои тощие бренные останки, маленький осетин! Когда мы вновь свидимся, будем оба говорить: «Атта, атта, отец, отец!».
Tags: 76 id, декабрь 1942, ноябрь 1942, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment