nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

71-я пехотная дивизия. Январь-февраль 1943

Далее мы продолжаем повествование о гибели армии. Даем слово воспоминаниям Фридриха Роске, который принял 194-й полк подполковником между Доном и Волгой и окончил сражение генерал-майором и командующим большей части котла. Он попал в плен, где так же, как и в финале сражения, смог проявить себя.

«Одним вечером генерал-полковник Паулюс со своим армейским штабом прибыл на мой командный пункт в подвале универмага, и распорядился освободить три небольшие комнаты для своего штаба. Мои солдаты и офицеры были значительно подвинуты этим распоряжением командующего.
Состояние нашего 194-го полка было еще довольно свежим. Поскольку с юга через Царицу начали подходить остатки 191-го и 211-го полков и других частей, нужно было быть готовыми обеспечивать их продовольствием и боеприпасами со своих складов. В подвале я формировал из них тактические группы и размещал в оборону на берегу Царицы. Также я делился с ними своими запасами. Люди пытались согреться в подвале. Светило яркое солнце и стоял лютый мороз, от которого солдаты пытались спастись, закутываясь в фантастические отрепья и покрывала. Особенно плохо выглядели солдаты, пришедшие из степей на западе – как будто армия Наполеона в 1812 году: головы, руки и ноги обмотаны тряпками, замерзшие тела и обмороженные конечности. Не должно вызывать удивления, что русским удалось разделить котел на две, а потом на три части. Вопрос о смысле дальнейшего сопротивления стоял все более остро.
Что же узнали мы от командующего?
Своей обороной в котле мы связывали значительные русские силы и препятствовали их переброске на запад против донского фронта фон Манйштейна, предоставляя ему таким образом возможность создать новую линию обороны. Таково было обоснование для солдат. С разделением котла на 2 и 3 части 26.1 и 28.1 наступил конец армии; однако ее агония длилась до 31.1 и 2.2. Я все еще был на Волге и все мои старые солдаты были со мной.
26 января генерал фон Хартманн был убит на железной дороге южнее Царицы; я принял командование над 71-й пехотной дивизией. Ее позиции послужили каркасом обороны, наполняемым остатками армии. Район площадью примерно 2 кв.км был полностью заполнен людьми. Мы примерно установили их численность: 17000 человек! Из них пригодны к бою были только 2000-3000. От командующего я получил следующие указания:
1. Командный пункт мне можно покидать только с его разрешения. Я оставался в распоряжении командующего;
2. Я должен буду, на основании своей оценки обстановки, доложить о приближении конца и получить дальнейшие указания;
3. В котле мне подчиняются все.
На командном пункте в подвале универмага (Kaufhauskeller) была уйма народа - офицеры, порученцы и штабные работники из состава участка обороны, 194-го полка, 71-й пехотной дивизии и 6-й армии. По универмагу велся огонь артиллерии, по его двору - били минометы. Все окна, даже в кабинете командующего, были быстро разбиты. Их заставили досками и мешками с песком. Из моего помещения в подвале велось управление боевыми действиями в котле, включая обе боевые группы - Добберкау и Гинделянга. Не было ни минуты покоя, как только ты погружался в свои мысли, появлялся какой-нибудь офицер или посыльный и снова приходилось работать. Перед моей дверью стоял двойной офицерский пост и находилось только самое минимальное количество посыльных, поэтому я велел закрыть большие въездные ворота во двор.
В помещении работало несколько радистов. Каждый из нас делал свое дело. Вскоре ко мне прибыл командующий. Он вел себя очень тактично, его вера еще пока не была разрушена. Мы много часов провели возле печи и много о чем переговорили, о таком, о чем обычно не разговаривает командующий с обычным полковником (позднее генерал-майором). Тогда от Паулюса я узнал, что происходило между ОКХ (Гитлером) и 6-й армией, и мне стало ясно, что до окончания сражения от армейского командования я не получу никаких указаний; Гитлер приказал не связываться с русскими и не капитулировать, и Паулюс решил следовать этому приказу. Я был твердо убежден: мы должны прекратить агонию и помочь спасти от расправы 12-14 тысяч немецких солдат, небоеспособных, апатичных и замерзших, сидящих по подвалам. Как можно выполнить такую задачу, я еще не знал. В это же время я получил звание генерал-майора, Рыцарский крест за прорыв к Волге и высший румынский орден "Михая Храброго".
Я пребывал в своих мыслях, когда однажды утром к нам зашел командующий и поприветствовал нас. Только Гинделянг еще лежал на своей кровати, завернувшись накидкой. Все смотрели на него, и я шутливо сказал: "Эй, Гинделянг, старый бездельник, поднимайся!". Гинделянг вскочил и смеясь ответил: "Хотелось бы еще разок поспать, господин генерал, а то никак не могу досмотреть сон! " Это было правдой, сегодня ночью он три раза выдвигался на участок фронта по Царице у железнодорожного моста, где русские смогли вклиниться. Трижды Гинделянгу удавалось собрать народ и отбросить русских, не имея боеприпасов, только криками "Ура" и штыками. Паулюс только покачал головой.
Русские с юга вышли к Красной площади, а с запада - на улицу, ведущую от универмага. Я распределил всех своих последних людей для обороны здания. В ночь с 28 на 29.1 противник приблизился на угрожающее расстояние к зданию с юга и севера. Снова послышался шум боя. Как наши оборонительные, так и наступательные силы русских, иссякали. По универмагу стал ложиться минометный огонь. Около середины дня 29.1 я вышел из ворот и через рядом находящийся лестничный проем поднялся на верхний этаж разрушенного здания. Я хотел оценить обстановку своими глазами. Рядом со мной разорвался снаряд из русской противотанковой пушки, разрушив часть стены. Я рассмотрел, что русские находятся со всех сторон на расстоянии видимости и поэтому я доложил командующему, что сражение заканчивается.

31 января было днем, когда я в первой половине дня связался с русскими, и вечером мы все сдались в плен. Утром ко мне подвели одного русского майора. Я сообщил ему, что буду общаться только с кем-то из высших русских офицеров. Он убыл в свой штаб. Через 4 часа передо мной появился затребованный офицер. За это время я успел пообщаться с Паулюсом, поздравить его с присвоением звания генерал-фельдмаршала и попрощаться. Мы все чувствовали себя угнетенно и неуверенно, хотя рядом с нами в плен сдавался целый фельдмаршал. В своем подвале я задиктовал свой последний приказ своим войскам, в котором особенно обращался к солдатам 194-го полка и 71-й пехотной дивизии.
Было около полудня, когда наконец прибыл затребованный высший офицер - начальник штаба 64-й русской армии со свитой офицеров из Бекетовки, с задачей своего командующего, генерала Чуйкова, выслушать мои планы. Я через моего русского переводчика майора Унруха представился прибывшему генералу командующим этой части котла, назвал свое имя, и попросил его представиться. Я сказал: " В связи с большим количеством раненых и небоеспособных солдат я решил прекратить сопротивление на известных условиях, если русская армия будет их выполнять".
"Что это за условия?"
"Сохранение жизней моих солдат, а также недопущение мародерства в их отношении, особенно тех кто слаб. Я прекращу сопротивление, только когда для всех моих солдат будет прогарантировано немедленное возвращение на родину после войны".
"Я подтверждаю все, что было сказано в первом предложении о капитуляции, за одним исключением. У офицеров не должно оставаться личного оружия.".
"В моем расположении находится командующий 6-й армией, генерал-фельдмаршал Паулюс. Я несу ответственность за его безопасность. Я сложу оружие только тогда, когда он будет вывезен отсюда без каких-либо инцидентов".
"Где фельдмаршал Паулюс?".
"Он находится непосредственно на моем боевом участке".
"Оружие должно быть сложено немедленно!".
"Сначала выполните мои требования! Обращаю внимание, что у меня еще есть боеспособные, хоть и небольшие войска".
Генерал, чья неподвижность, так же как и других русских, выглядело особенно чуждо, во весь голос сказал "Так!". Переводчик подтвердил: "Генерал согласен".
После этого русские всей толпой пошли в мое расположение посмотреть на фельдмаршала, для его перевозки было подготовлено авто, на котором приехал русский генерал. Русский майор прошел в мою комнату и попросил вызвать моего денщика Берндля, чтобы упаковать мои чемоданы. Я сам об этом не позаботился. Теперь у всех был следующий вопрос: "Что дальше?". Русские вели себя корректно, по -европейски, и создавали полное впечатления, что будут выполнять все наши требования, чтобы у людей не оставалось сомнений относительно сдачи в плен. Я спросил своих людей: "Эй, может нам попробовать?" Мои слова им показались спасением и они ответили утвердительно. Все еще остававшееся стрелковое оружие мы привели в неисправный вид, частично сожгли, также я бросил в огонь все свои письма, фотографии, документы и деньги. Через час пришла легковая машина с грузовиком, куда загрузились: я, майор Добберкау, гауптманн Гинделянг, обер-лейтенант Хоссфельд, тяжелораненый обер-лейтенант Вегенер и мой денщик Берндль. После довольно сложной поездки мы оказались вечером в Бекетовке, в штабе 64-й русской армии. Я проследовал в один крестьянский дом, в котором располагался армейский штаб. Грузовик с моими товарищами поехал дальше. Я был совершенно уверен, что вскоре мы снова будем вместе, мне только нужно представиться генералу Чуйкову. Однако я больше не увидел своих товарищей, только Добберкау и Гинделянга в 1955 году на родине.
Так в Бекетовке начался мой путь в 13-летнем русском плену, в котором мы приобрели жизненный опыт, самопознание и испытание возможностью невозвращения. Что мы потеряли, будет сказано позже.

"Сталинград". С одной стороны преступление, с другой жертвенный героизм немецких солдат, и это находится вне всякой критики.
200 000 человек доверчиво и молчаливо умерли. Вот как писал 21.1.43 домой незадолго по конца армии мой хороший товарищ и адъютант обер-лейтенант Хоссфельд: "Дух нашего полка превосходный... Наше солдатское единство противостоит ужасам, творящимся в Сталинграде... Что будет - никто не знает. Даже ни "что", а "как". Мы должны сохранить свою порядочность".
Генерал Роске в 1956 году оставил описание своего разговора с советским корпусным командиром Шумиловым 31.1.1943. После 16 лет некоторые детали могут неточными, но общая линия понятна и приводится в рамках этой дивизионной истории в качестве морального назидания.
Роске: "Каково было ваше мнение относительно планов противника (т.е. 6-й армии) после вашей удачной операции на окружение?"
Шумилов: "Я считал, что 6-я армия немедленно пойдет на прорыв".
Роске: "В каком месте вы ожидали прорыва?".
Шумилов: "Я ждал прорыва на юго-запад через Карповку и был удивлен, что немцы этого не сделали. У нас была только тонкая линия обороны".
Роске: "Там мы и должны были прорываться, и я был должен следовать в аръегарде".
Шумилов: "И почему вы не пошли на прорыв?"
Роске: "Это выше моего понимания".
"Далее Шумилов выразил удивление, почему 6-я армия не предприняла попытку прорваться навстречу 4-й танковой армии при деблокирующем наступлении. Так в нашем пленном офицерском сообществе в первые же часы зародился конфликт, основой которого стало осознание некомпетентности Гитлера, а также нашего военного и государственного руководства. Я не сказал русскому генералу, что наша полностью оправданная тактически попытка прорыва была запрещена решением Гитлера. Мое отношение к фюреру и моему народу в плену было следующим: не говорить и не делать того, что могло бы навредить немецкому государственному руководству, Вермахту или народу."
Общее количество павших в боях у Сталинграда, попавших в окружение и не переживших плен, точно неизвестно. Примерно ясно, что около 100 000 попали в плен, еще столько же погибли в оборонительных боях, замерзли, умерли от голода или истощения.

Генерал Роске в качестве коменданта "Сталинград-Центра" получил в подчинение остатки XIV танкового корпуса (которому дивизия была придана при форсировании Дона), LI армейского (в состав которого дивизия входила до последнего момента), VIII армейского, а также многочисленных частей армейского подчинения, которые все были направлены для организации круговой обороны. Все эти солдаты, по стечению судьбы не убитые в последних боях, не лишившиеся подвижности из-за ранения, или не застрелившиеся, серой массой ползли вечером 31 января через снег и овраги из Сталинграда.
Без ночного отдыха, за пять дней подряд они проделали путь свыше 120 км через снега. Их путь был обозначен застывшими изуродованными телами. То, что происходило в этом марше в плен, превосходило самые пессимистические прогнозы. Истощенные и изголодавшиеся солдаты, вытащенные из руин Сталинграда, не могли соблюдать темп марша и массово гибли. Охранники подгоняли их ударами прикладов и собаками. Истощенные и не могущие передвигаться добивались выстрелами. Так и шли молодые и старые, пытаясь избежать пули и сохранить маршевый темп. Многие не выдерживали этого испытания и сами ложились на дорогу. По всему пути лежали тела, были даже холмы из трупов. По ночам делалась одна короткая остановка в степи. Все сбивались в кучу как овцы. Разводить огонь было нельзя, за полчаса силы не восстанавливались, после этого снова начинался путь. Очень много товарищей осталось на этом пути.
Снова начался путь, приведший к жалкому скоплению глиняных мазанок. В открытых ячейках в снегу, оставшихся от прежних боев, теперь ютились тысячи военнопленных. Они были настолько ослаблены, что только 60% смогли пережить этот лагерь. Остальные замерзли или погибли голодной смертью, поскольку еды давали столько, что можно сказать ничего. Оставшиеся в живых поднимали глаза вверх и молились.
Три дня марш вел вдоль железной дороги, по которой ходили порожние поезда. Однако их заставляли идти пешком.
Только единственный раз за эти дни им выдали горсть зерна, из которого они сами должны были сварить себе кашу. Это случилось у Гумрака, в одном узком овраге, в котором ранее размещался госпиталь 295-й пехотной дивизии. Этот овраг был забит телами мертвых раненых, из снега торчали забинтованные части тел. Этот грязный снег собирался и из него варилась каша. Так еще раз было сделано свидание со Сталинградом.
Они шли по местам последних боев. Советские солдаты продолжали стрелять, отмечая свою победу. Женщины загружали немецких мертвых на сани и отвозили в овраге на западной окраине города, где их кучей засыпали. Для женщин это была штрафная работа за то, что они оставались в городе при немцах.
Этот марш завершился в Бекетовке, в 15 км южнее города и в результате специально организованных лишений он принес большие жертвы. Здесь был большой сборный пункт для немцев, румын и хорватов. Здесь было собрано 30 000 человек, из них умерло примерно 75%. Южнее изгиба Волги в массовых могилах были захоронены тысячи тел.
Многочисленные смерти в этом лагере, а также в сборных лагерях в Дубовке, Красноармейске, Ильмене, Фролово и Кислякове не отображались в советских отчетах. Множество пленных было отправлено по Волге в направлении Астрахани, о них полное молчание. Русские систематически видели опасность в том, что слишком много сталинградских пленных оставалось в живых в одном месте. Согласно официальным советским документам было взято в плен 2700 офицеров и 91000 унтер-офицеров и рядовых (или 125000 по другим данным). В Бекетовке пленные были битком погружены в закрытые вагоны (от 58 до 70 человек в один вагон) и отправлены в 16-дневное путешествие. В дороге им выдавали черствый хлеб, сушеную рыбу и никакой воды. Жажда была настолько велика, что выламывались люки и котелками и подручными средствами собирался снег прямо по ходу поезда. Свыше 20% пленных не пережили этой поездки.
Снова пришлось сделать марш во много километров, прежде чем раскрылись ворота лагерей, которые стали продолжением этой мельницы смерти. Через Сызрань большой поезд с пленными уехал в сибирские лагеря...
(Далее автор жалуется на неправильное поведение русских в отношении пленных. Потом несколько фраз про комитет "Свободная Германия" и сентиментальные стихи,написанные в лагере в Елабуге)

Генерал Роске испытал много отчаяния в поиске смысла всего происходящего. Когда в лагере им показывали кадры советской хроники о марше колонн немецких пленных по Москве, он отметил: "Навсегда мне в памяти останутся показанные крупным планом серьезные, небритые и изможденные лица немецких офицеров и солдат!"
Никто не умер зря, пока дела мертвых не поддерживают способность к жизни собственного народа.
Tags: 71 id, февраль 1943, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment