nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

71-я пехотная дивизия. Ноябрь 1942-январь 1943 (3)

У нас есть описание от командира батареи, обер-лейтенанта Виганда Вюстера, за период от окружения до плена, из которого он вернулся среди других немногих:
«Когда я 16 ноября на позициях своей батареи в центре города получил отпускное предписание, никто не думал о том, что предстоит необычайно тяжелое сражение, ни о котле и ни об уничтожении 6-й армии.

С уверенностью, что все наши усилия не были напрасными и с несгибаемой верой в военное командование войск, 28 декабря 1942 года я прилетел из отпуска в Сталинградский котел. Однако моя уверенность стала понемногу исчезать под напором мрачных мыслей, после того, как я прибыл в свое подразделение.
В Ростове все прибывающие из отпуска офицеры группы армий «Сталинград-Дон» собирались в так называемый командный резерв. В нем каждый день шли дискуссии о прорыве русских по всему южному фронту и о положении в котле в Сталинграде. Непосредственной угрозы для окруженных войск (в отличии от вышестоящих штабов, см. Манштейн «Утерянные победы»), никто не видел. Мы знали о тяжелых оборонительных боях и нехватке продовольствия в окружении, но однако более серьезные проблемы были снаружи котла, где русские мощно наступали в направлении Ростова и Миллерово. В короткие сроки из отпускников, легкораненых и еще боеспособных солдат формировались тревожные команды, сводившиеся в боевые группы, сразу же кидавшиеся в бой. Доходившие сведения о судьбе этих сборных разномастных толп были трагичны.
Я продолжал считать, что точно работающий часовой механизм немецкой военной машины, беспрепятственное функционирование системы войсковых перегруппировок, а также своевременное и достаточное снабжение продовольствием и материалами, являются главным основанием, чтобы рассчитывать на немецкий успех. Это чувство надежности работы аппарата в первый раз получило удар, когда я совершил промежуточную посадку на аэродроме в Морозовской, когда узнал, что из дислоцированных там предназначенных для воздушного моста четырех эскадр пригодно к эксплуатации всего семь самолетов и это количество в ближайшие дни из-за технических неполадок может еще уменьшиться. Впервые вынырнули подозрения, насколько разрушительным для судьбы окруженных войск может оказаться разрыв между реально работоспособными самолетами и тем количеством, которое указано на бумаге. После пятого старта я наконец-то добрался до аэродрома Питомник. Причиной неудач в двух случаях были технические неисправности, а в остальных – русские самолеты. В итоге я вылетел в котел из Сальска на одном Ю-53, полностью загруженном канистрами с бензином.
Как только самолет приземлился в Питомнике, весь апокалипсис котла обрушился на меня со всей силой. Со всех сторон к самолету стремились, ковыляли или ползли плохо выглядевшие раненые, которые видели в нем последнюю надежду на спасение, и не было ни единой руки чтобы навести порядок. Дополнительную мрачность ситуации придавали почти беспрерывные налеты русских штурмовиков. Сбросил канистры с бензином через загрузочный люк прямо на летное поле, самолет сразу же начал выруливать на взлетную полосу, не дожидаясь полной загрузки раненых. «Иначе мы останемся здесь в котле в грязи!» Те кто смог забраться в самолет, нашли дорогу из котла в нормальные больничные условия, оставшиеся раненые только могли провожать взглядом взмывающую вверх машину. При свете наступающего дня все это выглядело как злой ночной кошмар, который никак не хотел заканчиваться. В котле еще оставалась горсточка боеспособных истребителей. Днем они господствовали в воздухе. До конца 1942 года русская авиация днем особо не была заметна. Когда я в первой половине дня добрался до моей батареи вблизи сталинградского главного вокзала, я нашел там все так, как было, когда я ее оставил. Стволы пушек были нацелены на восток через Волгу, как и оставалось с момента прорыва дивизии к Волге 14 сентября 1942 года. Позиции были хорошо укреплены и имели связь с размещенными в соседних руинах относительно комфортабельными укрытиями: деревянные полы, теплые печки и разномастная мебель. За время моего отсутствия в батарее не было никаких потерь. О том, что мы в окружении в первую очередь напоминало то, что нормы питания были заметно урезаны. Также не было никаких запасов снарядов. Огневая активность была остановлена, люди выжидали. О серьезности положения напоминало урчание голодных желудков. Положение с продовольствием в 71-й дивизии, по сравнению с другими, особенно моторизованными, можно было считать отличным. У нас еще оставалась часть лошадей, которые постепенно забивались на мясо, кроме того у нас была хлебопекарня, зерно для которой поступало из большого элеватора южнее Царицы.
После захвата центра Сталинграда немецкими войсками в сентябре 1942, у русских оставалась только узкая полоска берега на левом фланге дивизии, которую, несмотря на несколько предпринятых попыток до окружения, так и не получилось занять. Хотя вскоре с этого малоопасного участка фронта на Волге был переброшен каждый ненужный человек, русским не удалось здесь успешно продвинуться против наших хорошо укрепленных позиций пехоты. Когда же враг предпринял попытку разбить котел, он также не стал наступать в этом хорошо обороняемом месте. Он пришел из степей.
То, что в месяцы после окружения происходило в степях, должно было привести нас к финалу сражения. До второй половины января нашей дивизии не угрожала непосредственная опасность, и мы считали положение вполне оптимистическим, даже когда на западной окраине котла была потеряна небольшая полоска земли. Тревога появилась, только когда фронт с запада приблизился к аэродрому Питомник. С потерей Питомника мы попали в воронку губительного водоворота. Ежедневно мы слышали артиллерийскую канонаду невиданных масштабов с юга, запада или севера. По ее длительности и силе нам, артиллеристам, было понятно что происходит, и что без проведения соответствующих контрмер никакое сопротивление невозможно. С немецкой стороны не хватало боеприпасов для тяжелого вооружения, поэтому пехотинцы были беззащитны против огневого вала и следующих за ним танков с пехотным сопровождением. До потери Питомника у нас еще была довольно активная поддержка со стороны Люфтваффе, однако после пришел окончательный конец базировавшимся там немецким истребителям, и мы в первый раз за всю Русскую кампанию ощутили круглосуточное господство в воздухе вражеской авиации. Легкие бомбардировщики и штурмовики проходились бортовыми пушками и ракетами по прежде недоступным для артиллерийских обстрелов глубоким балкам, в которых располагались обозы. Люди потеряли веру и больше не надеялись на деблокирование «крепости» Сталинград. Они чувствовали себя жалко и проклинали отсутствие снарядов, вынуждающее их бездействовать. Еще раз былой боевой дух всколыхнула надежда организовать отчаянный прорыв. Я получил румынские грузовики в качестве тягачей для своих пушек, немного снарядов и топлива на 100-150 км. Мы были уверены, что русские не смогут сдержать наш сосредоточенный прорыв, который вызволит нас из бедствия. Прошло всего 48 часов, и все было отменено. Армия не захотела никакого прорыва, а грузовики убыли на другое задание – перевозить пехоту на участок вклинения. Следующей ночью грузовики были уничтожены, а предназначенные для «корсета» подразделения бесполезно истрачены.
Разгром теперь был неизбежен. Из степей в город сначала прибыли обозы разбитых там дивизий. Плотно стоящие между домами колонны машин были легкой добычей русской авиации. Затем пришли раненые – истощенные, оборванные и ничем не обеспеченные. Однако хуже чем раны были обморожения. От выживших мы узнавали о боях в степях. Без опоры на подготовленные позиции там шло тяжелое сражение. Люди часами лежали на русском январском морозе в снегу, пытаясь оказывать сопротивления, физически истощенные, совершенно беззащитные перед силой вражеских атак с танковой поддержкой, в которых их Т-34 стреляли по каждому отдельному человеку.
От отступающих подразделений мы узнали, что оборона полностью разрушена. Каждый спасался сам по себе. Множество солдат не имело никакого оружия, ночью они мародерствовали в руинах города, а днем отсиживались в подвалах. На полевые кухни и склады продовольствия совершались ночные налеты. Один раз я был вынужден с пистолетом в руках бежать спасать своего повара, который пытался защитить свой суп из конины от подобных опустившихся личностей. Конец неотвратимо приближался. Порядок в городе больше никто не поддерживал, везде царили паника и отчаявшиеся настроения. Этот хаос дополнительно поддерживался вражескими призывами сложить оружие, которые в виде листовок сбрасывались над городом. Армия отказалась сдаваться, хотя больше не могла оказывать никакого заметного сопротивления. Штаб армии говорил: приказ фюрера – Спарта. Гвардия умирает, но не сдается. Одновременно кружились невероятные слухи о деблокаде или возможном спасении, которые вскоре разбивались о реальность и еще больше способствовали деморализации.
Однако во многих местах нашего котла сопротивление продолжало носить хорошо организованный характер. Совершенно невероятно было то, что даже в эти последние дни к нам приходили русские перебежчики. Войска сражались уже без всякой надежды на деблокирование, только на корпоративном духе и понимании того, что плен не даст реальной возможности выжить, а также на упадническом настроении: «Если я еще должен верить, то и противник пусть тоже верит». Это был такой своеобразный черный юмор.
Скепсис относительно советского плена в основном был плодом систематической пропаганды. Страдания 90.000 сталинградских пленных были трагедией, поскольку вера в эту пропаганду привела их в обессиленное и беспомощное состояние. Из моей батареи на родину никто не вернулся. Однако вряд ли можно сказать, что русские занимались целенаправленным уничтожением пленных. Советы прикрывались добрыми намерениями, однако роковую роль сыграли организационные недостатки в течение года.
На сжавшихся до городских границ окраинах котла еще сражавшиеся подразделения были сильно ослаблены. Некоторые из них самостоятельно принимали условия капитуляции, не ставя в известность соседей; иногда это были целые дивизии, если так можно назвать их остатки. Появились перебежчики и вернувшиеся от русских пленные, которые должны были призывать сложить оружие. Довольно значительный процент немецких офицеров застрелился, не желая сдаваться, перед или в момент пленения.
Наш дивизионный командир искал и нашел свою смерть, выйдя на железнодорожную насыпь с карабином и открыто стреляя с нее в сторону русских. Мой непосредственный начальник после последней ночной попойки пошел в атаку с пистолетом в руках. Я не поддался его влиянию только потому, что чувствовал себя обязанным перед еще оставшимся личным составом своей батареи.
Для моей батареи наступили последние часы. Мы развернули свои орудия на 180 градусов на запад на огневых позициях, подготовленных к круговой обороне, занятых еще 14 сентября. В стенах руин домов были проделаны амбразуры. Стрелковых боеприпасов и ручных гранат было достаточно, для пушек же оставалось всего 60 снарядов. С рассвета 30 января на наш участок обрушился ураганный огонь из пушек и «сталинских органов» с неснижающейся силой. Позиции батареи были перепаханы. Когда пушки замолчали, сквозь снег на позициях можно было разглядеть наши орудия, раскрашенные белыми пятнами для маскировки. Против ожидания, после обстрела русские не перешли в наступление. В поле зрения были отдельные русские пушки на позициях, по которым мы сразу же открыли огонь. Начали приближаться отдельные тяжелые танки. Без команды артиллеристы перенацелили две стоявшие слева пушки и открыли по ним огонь. Так мы вели своеобразную дуэль с их полуавтоматическими танковыми пушками, выпускавшими нам навстречу стремительные трассы, в ответ на которые мы посылали может один снаряд на четыре. Под разрывами танковых снарядов у нас не было никаких особенных возможностей для укрытия. Удача улыбнулась нам в последний раз. Без единой потери у нас получилось подбить один Т-34 и один КВ.
В остальном день прошел спокойно. Последние запасы еды были разделены, все понимали что это последняя выдача и сражаться далее невозможно. Реакция была у всех одинаковая: после долгого голода все пытались наесться насколько хватало. Положение было не таким, чтобы что-либо планировать на дольнюю перспективу.
О едином фронте и ясных приказах не было больше и речи. Справа от нас размещались остатки пехотного полка одной чужой дивизии. Положение слева было полностью неизвестным. Части размещенной там австрийской дивизии капитулировали, их остатки не могли оказывать сопротивление. Ночью мы уничтожили все оборудование и взорвали пушки, боеприпасы же были расстреляны в предыдущий вечер. Здесь же случилась стычка с одними незнакомцами из другой дивизии, которые хотели предотвратить уничтожение имущества, поскольку считали это будет поводом для неприятностей со стороны русских, когда они будут брать в плен.
Что принесет будущий день было большим вопросом. Возьмут ли нас вообще в плен? Мнения больше склонялись к этому, однако какова там будет наша судьба? Наша немецкая пропаганда не оставляла никакой надежды, не желая ослаблять силы и храбрости солдат в России. На крайний случай она предлагала оставить последнюю пулю для себя. Многие применили это решение на деле.
На наших позициях собралось много людей, оторвавшихся от своих частей, из разных родов войск, офицеров и солдат. Звучали крайние мнения. Одни надеялись на освобождение в самые последние минуты, не желая воспринимать своими глазами реальность, другие впадали в летаргическое состояние. Част, к которой принадлежал и я, была относительно равнодушной и без особых нервов воспринимала развитие ситуации «куда кривая вывезет».
Внезапно в бункере появились три русских офицера, никто не понял кто и откуда. Они говорили по-немецки и сделали предложение капитулировать: все боевые действия должны быть прекращены, а все люди собраться в одном месте и вывесить над ним белый флаг. Продовольствие лучше не уничтожать, потому что его мало, об уничтожении имущества не может быть и речи. Многие послушались и стали собираться в дорогу, однако большинство было настроено скептически. Надежды продолжить хоть какое-то сопротивление в интересах немецкого дела больше не было. Время, отведенное нам военными начальниками по их принятым решениям, по положению вещей в котле, вышло. Нужно было сказать последнее слово для большей части своих подчиненных, в их интересах. Это решение я пока отложил, поскольку меня вызвал к себе командир полка, располагавшегося справа от нас. Русские побывали и у него тоже. Мысль просто застрелиться присутствующие отстранили, поскольку еще могли разумно мыслить.
В конце концов, возможно неправильно, я принял решение принять условия капитуляции. Я подлежал военному суду. У пехоты я провел час и мои люди хотели знать, будем ли мы дальше сражаться. Я дал себе обещание, что постараюсь убедить большинство своих людей. Смысла дальше сражаться я не видел, на прорыв в ближайшие дни смотрел скептически, кроме того пехота за последние 24 часа без боя сдала ряд важных пунктов. Ситуация в ближайшее время становилась мрачной и все более неуверенной. Пожелания держаться до конца казались мне в основном театральным жестом, лишенным необходимого расчета.
Русские ушли с позиции, не завершив дело. Как я понял, они хотели заставить нас сложить оружие и сдаться в плен еще ночью. Им удалось уговорить только пятерых человек. Время до рассвета прошло беспокойно. Я выпил кофе и перекусил, однако без свободной минуты. Попытка невозмутимо преодолеть критическую точку потерпела неудачу. Неизвестность в жизни или смерти не оставляла в покое и ее не удавалось спрятаться.
Внезапно по лестнице спустился один артиллерист: русские в утренних сумерках без единого выстрела ворвались на позиции справа. Наш сосед больше не сражается. Когда мы поднялись по лестнице наверх, то увидели первых русских, с автоматами наизготовку. Дальше все произошло без рассуждений, без приказов и без вопросов о смысле. Раздались неприцельные пистолетные выстрелы. Русские упали с лестницы вниз. После этого все начали выскакивать из укрепленного подвала на первый этаж поврежденного, но пока еще довольно целого кирпичного здания, которое раньше использовалось как бани. Начался бой на коротких дистанциях с использованием карабинов и ручных гранат, в котором мы укрывались за остатками стен, в которых были предусмотрительно проделаны амбразуры. Автоматы и пулеметы отказали из-за мороза и длительного перерыва использования. После того, как мы очистили местность перед банями от русских, мы сами стали ощущать холод. Каждый двигающийся объект обстреливался. Хорошие укрытия позволяли успешно перемещаться и вести огонь. После временной паузы после того как была отбита первая вылазка неприятеля, серьезность положения стала отчетливо ясна. Через захваченные позиции русские прорвались на восток в город. В банях мы вместе с остатками других подразделений – около 200 человек – были как островом среди моря наступающих русских.
Что дальше? Часть людей осталась у бойниц, другие ушли в подвал греться у огня. Пока все шло хорошо, потерь не было, однако вскоре должны появиться танки и взять бани под обстрел. После первого страха мы поняли, что стены дают хорошее укрытие от снарядов. Однако если танки начнут обстреливать амбразуры из пулеметов, наша судьба будет решена. Один за другим мы получим пули в голову. Хорошо, что нет раненых, их судьба умереть от пули в голову или немного позже от страданий в лагере военнопленных. В середине дня к нам в дом снова прибыла группа русских парламентеров с требованием прекратить сопротивление – это последний шанс сохранить жизнь.
Так начался плен. Шанс сохранить жизнь был невелик и, он воспринимался с большим пессимизмом. В плену появилось большое разочарование и вопросы о необходимости и смысле сражения в котле в Сталинграде и вообще всей этой войны с 1939 года. Образ Третьего Рейха в глазах сражавшихся за него и попавших в столь ужасное положение пошатнулся. Упреки, которые мы посылали своему армейскому начальству, были настолько тяжелы, насколько это возможно для военного командования: оставление в окружении и невозможность противостоять приказам Адольфа Гитлера продолжать держаться. Было много возможностей выручить окруженную армию. Прорыв, пока еще войска были боеспособны. Этот прорыв нужно было провести в подходящее время соответствующими средствами, а не слепо исполнять бессмысленные приказы фюрера. Если же требовалось исполнять этот приказ, то нужно было до последнего держать организованную оборону. Нужно было подготовить укрепления в городе и планомерно отвести туда войска. Однако сопротивление было организовано безответственно. Управление войсками было потеряно.
Также к этому следует приписать бессмысленные многонедельные страдания дивизий в степях по воле армейского руководства. Войска в чистом поле и на лютом морозе получили задачу связать и удерживать как можно больше русских войск. Часто назначаемые линии обороны были просто линиями проведенными по чистому снегу.
Кроме того, даже после исчезновения всех реальных возможностей, сражение было продолжено. Дело армейского руководства было в такой ситуации спасти как можно больше человеческих жизней, прекратить боевые действия и своевременно капитулировать. Другого высшего смысла уже не было. Чтобы избежать огромного впечатления от уничтожения целой армии, можно было организовать частичную капитуляцию. Командование же в интересах отдельных личностей предпочло отклонить все последовательные предложения о капитуляции и заниматься спасением собственных жизней. Командир 71-й пехотной дивизии оказался своеобразным исключением.
Проблема разгрома 6-й армии в меньших масштабах повторилась на уровне отдельных частей и подразделений. Нужно было глядя личному составу в глазу, принять решение – так или так. Выжившие бы знали, что они сами решили свою судьбу. Это была сложнейшая ситуация выбора для военного руководства и армейское начальство от него непростительно отклонилось, отпустив бразды правления и праздно сдавшись в плен.»
6-я армия капитулировала, как позже и весь немецкий Рейх. В обоих случаях капитулировали самые последние боеспособные подразделения, соответственно Вермахта.
Так мы вместе с обер-лейтенантом Вюстером пережили конец его опорного пункта.
Tags: 71 id, декабрь 1942, ноябрь 1942, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments