nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Categories:

29-я моторизованная дивизия. Январь 1943 (6)

Продолжение воспоминаний генерала Лейзера:
В этом же овраге Тигода располагался и штаб XIV танкового корпуса. 20.1 его командир, генерал Хубе, сообщил нам, что по приказу Гитлера он вынужден сдать корпус и вылететь из котла на новое место назначения. Он должен был возглавить снабжение котла и организовать позднейшее деблокирование. Позднее он погиб в авиакатастрофе. Он был очень храбрым человеком.
Его преемником стал командир 3-й моторизованной дивизии.

В это время созрел план, весь котел раздробить на множество мелких групп, которые должны были попытаться пробиваться наружу во все стороны и таким образом «просочиться». Однако этот план появился поздно, надо было применить его четырьмя неделями назад, теперь же силы наших людей были исчерпаны. Я этот план отклонил. Он выглядел фантастикой, и я не слышал о том, что кому-либо удалось его осуществить, просочившись через холод и снег.
Мой ордонанс-офицер (О1), гауптманн Шотт, отморозил ноги и стал нетранспортабельным. Мне удалось выбить для него разрешение на вылет. Также неожиданно у него получилось улететь.
С родиной связи больше не было. Наше радио больше работало, батареи сели, расстояние было слишком велико, да и русские глушили связь. Поэтому мы слушали Москву с ее триумфальными сообщениями и надеялись лишь, что русский успех в направлении Харькова и Ростова является лишь пропагандой и блефом, хотя и считали, что ситуация там достаточно серьезна. Иногда сквозь ворчания на повышенных тонах из подземелий Москвы до нас доносился голос родины.
В ночь с 23 на 24.1 нам было приказано оставить позиции у Тигоды и занять новую воображаемую линию, прочерченную на снегу. Чем ближе мы были к Сталинграду, тем больше нам попадалось укрытий, забитых людьми, пытавшимися согреться. Просто поразительно было, откуда наш начальник тыла (Ib) снова смог раздобыть полевую кухню с теплым супом. Невозможно описать, что чувствовали ладони прибывших людей и сколь много удовольствия было получено от этого жидкого супа из конины.
У нас получилось как-то незаметно оторваться от русских и достичь сборного пункта непосредственно вблизи Сталинграда. Уже светало и через наш участок в направлении Сталинграда по единственной дороге потянулся поток людей: раненые и больные, осколки разбитых подразделений, машины за машинами, в основном загруженные больными. Безостановочно тянулся этот людской поток в Сталинград, в надежде найти там укрытие, еду и хорошую медицинскую помощь. Из этого потока нужно было вылавливать людей, которые еще были способны к бою. С этим получилось. Несколько отважных офицеров выдвинулись на позиции и вскоре у нас снова была построена линия обороны. Откуда-то, возможно из штаба армии, пошел слух, что это последняя линия обороны, которую указал сам Гитлер и на которой нам следует дожидаться деблокады. Наши люди полностью поверили в это, а скорее сами себя в этом убедили; это было хорошо в тех условиях; несмотря на то, что в котле уже царил хаос, у нас пока не было особенного беспорядка.
Без каких-либо рассуждений о высоких материях, без политики, в наших сердцах оставались только одни слова: «Германия, наша родина».
До вечера 24.1 на новых позициях было спокойно. Над нами несколько раз пролетали штурмовики, возможно, изучая ситуацию. Потом события стали разворачиваться слишком горько.
Один полк 44-й пехотной дивизии, нашего прежнего соседа справа, был подчинен мне на этом новом участке; он должен был обороняться в одной балке южнее аэродрома Гумрак. Поскольку русские танки снова прорвались (скорее надо сказать проехались), никто не знал, где враг или друг, люди были дезориентированы и могли поддаться панике. Руководствуясь мыслью: Помочь, помочь, удержать порядок, предотвратить хаос, в которым могут воспользоваться русские танки, поэтому - вперед!, я прибыл в указанную балку и попал на похоронную идиллию.
Везде были солдаты, которые умывались снегом, сверкавшем при ярком солнце на их снятых рваных рубашках, развернутых для прикрытия от ветра. Дымили трубы землянок, находчивые ребята там что-то жарили. Когда я зашел в землянку командира полка, этот господин только что побрился, умылся и пребывал в отличном настроении. Командир был отважным офицером, которого уважали его храбрые, в основном австрийские, солдаты. Когда я начал говорить о положении противника и линии фронта, он заявил, что его полк находится в тылу, поскольку он полагал, что линия обороны находится у упомянутой железнодорожной насыпи и той стороны взлетного поля, поэтому все в порядке. Когда я ему разъяснил, что русские танки могут в любой момент появиться на склонах балки, что фронта больше нет, непонятно где он проходит, его удивлению не было предела. Командир полка тут же отдал приказ занять оборону, и я отбыл на свой командный пункт, который был на месте прежнего КП 6-й армии. Поездка была короткой и по прибытии я узнал, что русские в нескольких местах прорвали нашу новую оборону. Я понял, что дело идет к концу.
Через оставшуюся от армии радиоаппаратуру я случайно дозвонился в штаб армии и имел разговор, который ничего не прояснил. Я понял, что мне нужно перебросить все еще подвижные силы на западную окраину Сталинграда и занять там новые позиции. Также я получил еще очень неопределенную информацию, что командный пункт нашего танкового корпуса перемещается в подвалы ГПУ в Сталинграде. Рядом с балкой нашего КП была еще одна балка, которая имела плоский выход в сторону противника. Как только я присел и собрался отведать хлеба, упакованного в удивительную непромокаемую бумагу, попавшего к нам в бомбе снабжения, как вдруг донеслось: «Там русские!». В это же мгновение в балке разорвался первый танковый снаряд. Несмотря на это, я проглотил кусок хлеба.
Все происходило не так далеко. Русские взяли нас за шиворот. Наша контратака дала небольшую передышку. Одна батарея артиллерийского полка стояла прямо рядом с балкой и открыла огонь прямой наводкой; русские были остановлены. Однако справа и слева от нас их движение шло без препятствий, вскоре и наши позиции были преодолены. В соответствии с телефонным разговором со штабом армии, я послал связных в подразделения с приказом отводить части дивизии к дороге, ведущей от Гумрака к окраине Сталинграда. Поскольку оборона рассыпалась, я только мог надеяться, что этот приказ дойдет. После того, как батарея расстреляла свои снаряды, я решил вместе с небольшой кучкой людей своего штаба и этой батареи начать отход. Наши последние грузовики пришлось оставить. Поскольку они не могли увезти пушки, те тоже были потеряны. В сумерках русские видели наши перемещения, вели обстрел, однако не преследовали.
Понесенные в этих боях потери больше не учитывались. Наши пропавшие у Сталинграда товарищи, погибшие, раненые, заболевшие, изможденные болезнями, голодом или нехваткой сил, где, когда, в каком состоянии они попали к русским, погибли или взяты в плен, в большинстве случаев теперь было невозможно установить. Однако даже в таком безнадежном положении, несмотря на все сложности, храбрые немецкие солдаты продолжали держаться и делать все возможное для спасения отчизны от опасности и уничтожения.
После того, как мы оторвались от русских, начался марш через бесконечные снега, без дорог и тропинок. Сначала нам нужно было пересечь одну глубокую балку. Это было очень сложно. Балка имела глубину примерно 8-этажного дома и бойцам в длинных шинелях, с карабинами и пожитками в кромешной тьме пришлось преодолевать ее по пояс в снегу. Они могли внезапно провалиться в снежные ямы, у них были пустые желудки, мало сил и никакого понимания где этот марш закончится. Это была тяжелая ночь. Несмотря на мороз и ледяной ветер все были покрыты потом. Если бы не взятая на себя ответственность за следовавших за мной людей, как знать, может я просто сел бы в снег и остался там навсегда. Многие в таком положении не нашли нужных сил и не смогли подняться.
После бесконечного марша наконец мы услышали шум моторов: это были автомашины на дороге из Гумрака на Сталинград. Эта дорога была той целью, которую мы должны были достичь. Я побрел дальше по снегу. Только тот, кто сам в таком состоянии преодолел подобный путь, может понять насколько он был бесконечен. Люди говорили себе, что цель уже достигнута и проходили снова еще несколько сотен метров.
Начальник оперативного отдела (Ia) майор Майснер в середине предыдущего дня убыл для установления связи с корпусом и пока не вернулся. В такой ситуации огромную помощь мне оказал наш начальник тыла (Ib) майор фон Берг. Когда мы наконец-то достигли дороги, силы мои закончились. Фон Берг вызвался остановить часть проезжавших грузовиков, не самое простое дело в темноте с учетом настроений водителей, чтобы составить колонну и как можно быстрее добраться до Сталинграда. В любом случае вскоре мы уже сидели в нескольких грузовиках, я сам занял место в кабине. Водитель и другие солдаты, видя мое истощенное состояние, по-товарищески поделились со мной своей едой и проявили крайнюю заботу. Их имен я не запомнил; они просто были товарищами. Часть штаба была направлена в Сталинград с указанием собраться в подвале ГПУ. ГПУ – это русская аббревиатура, обозначающая тайную государственную полицию или что-то вроде. Этот подвал ГПУ, который еще часто будет упоминаться, находился под зданием русского НКВД, где содержались преступники и проводились допросы.
Я с несколькими людьми и фон Бергом сошел на окраине Сталинграда, немного передохнул, потом повернулся направо и впервые посмотрел на столь часто упоминаемый в Германии и всем мире город. Было непроглядно темно и холодно. Вся колонна грузовиков, кроме нескольких отставших, втянулась в город. Внезапно в одном из окон появился свет. Мы пошли туда. Это было расположение батареи одной из коренных сталинградских дивизий. Стволы их пушек, как и прежде были еще направлены на восток. Командир батареи встретил нас в своем теплом убежище, также он распорядился разместить других людей и поэтому я принял решение здесь дождаться рассвета. Фон Берг после короткого отдыха отбыл дальше, чтобы установить связь с корпусом. Личный состав батареи был полон удивительного оптимизма. Они не верили, что с началом нового дня у их убежища пройдет новая линия фронта котла. Меня порадовали всякими изысканными вещами, после чего уложили на кровать командира батареи, где я провел несколько часов мертвым сном. Это был, пожалуй, единственный раз в котле, когда я смог выспаться.
После потери аэродрома в Гумраке, армия лишилась возможности принимать транспортные самолеты. Немногое еще поступавшее снабжения сбрасывалось на парашютах. Это всегда происходило ночью, поскольку нашим машинам приходилось преодолевать русскую противовоздушную оборону. Распределение этого снабжения – натурально капель на горячей сковородке – более было невозможно. Каждый брал себе что находил, и делился только с ближайшим окружением. Хотя в городе еще оставались некоторые запасы коренных сталинградских дивизий, они также были использованы в общую пользу. Особенно сложно было на перевязочных пунктах, которые работали в условиях отсутствия перевязочного материала и медикаментов. Врачи и санитарный персонал работали без перерыва, оказывая помощь нуждающимся.
25.1 на рассвете за мной прибыла машина, чтобы доставить в подвал ГПУ. Остатки дивизии в течение ночи были распределены на позиции начальником оперативного отдела (Ia).
В утренних сумерках я впервые проехался по части города Сталинграда. На окраинах еще попадались отдельные дома, построенные из дерева. Чем ближе я подъезжал к центру, тем больше встречалось домов, разрушенных в ходе боев позднего лета и осени, когда проводился штурм города. Из сгоревших деревянных домов торчали дымовые трубы. Тут и там из руин вдоль дороги выглядывали люди. На одной площади в районе, обозначенном нами как «Сталинград-Центр», стояли большие светлые каменные дома, возможно партийные здания или что-то вроде, сейчас занятые лазаретом, которые имели сильные разрушения, полученные в ходе боев. Мы приблизились к зданию ГПУ, каменному колоссу с выгоревшими проемами окон, с многочисленными пробоинами в стенах. Кроме нескольких сброшенных бомб и артиллерийских снарядов, выпущенных с дальней дистанции, этим утром в Сталинграде не было слышно никаких боевых действий. Я спустился в глубокий подвал, на всем протяжении забитый солдатами и офицерами штабов, посыльными, ранеными, в котором было электрическое освещение. Воздух здесь был невыносимым, особенно для человека неделями проведшего снаружи. Я нашел командный пункт XIVтанкового корпуса и доложился о себе. После короткого информирования об обстановке, я был направлен в одну комнату ждать окончательного приказа.
Положение было такового, что котел сжался по северной, западной и южной окраине города. На севере русским удалось прорваться и отрезать небольшой северный котел от остальной 6-й армии. Атаки русских носили очень нерешительный и выжидающий характер, однако даже им мы больше не могли противостоять. Они хотели добить нас голодом и страданиями. С другой стороны я понимал, что они стремились сберечь свои силы для других дел. Кроме того, их люди были очень заняты разграблением оставленного нами имущества. Мы могли только порадоваться, что сожгли свои вещмешки. Создавалось впечатление, что наша цель, оттянуть на себя как можно больше вражеских сил, была достигнута.
Атмосфера в этом подвале была удручающей. Я пошел к командиру XIVтанкового корпуса и попросил разрешить мне с моими людьми занять оборону на западной окраине города. Просьбы была принята. Я был очень рад снова оказаться на свежем воздухе и убыть к своим солдатам.
Позиции дивизии находились непосредственно на западной окраине города, между двумя большими дорогами на запад. Главная линия обороны, если так еще можно было о ней говорить, проходила по одной небольшой балки (шириной 10 метров и примерно такой же глубины), которая тянулась прямо у домов и была западной границей пригорода.
Центр города лежал ближе к Волге, на так называемой «Красной площади». Эта часть города была застроена большими каменными домами, от которых остались одни руины, складами и жилыми зданиями, среди которых часто встречались административные и партийные здания. Вокруг этого района находились типичные русские деревянные дома, разбавленные отдельными большими зданиями и несколькими очень большими заводами, такими как тракторный и металлургический. Несмотря на их большие разрушения, создавалось впечатление, что эти заводы были весьма современными. С востока город ограничивала Волга, широко текущая с севера на юг, которая сейчас замерзла и во многих местах стала проходима для тяжелых транспортных средств. Городской берег был укреплен причальными стенками и пристанями. Другой берег был удален на несколько сотен метров, зарос кустарником и не создавал впечатления укрепленного. В середине реки лежали несколько островов. Хотя для наших дивизий Волга представляла собой хорошее поле для обстрела, в эту зиму она не была препятствием на местности.
Русские мирные жители еще встречались и в самом городе и на окраинах. Нужно еще упомянуть о реке Царица на южной окраине города, которая в очень глубоком овраге текла с запада и впадала в Волгу.
Теперь мы снова возвращаемся на западную окраину Сталинграда, в полосу обороны 29-й моторизованной дивизии. Остатки 71-го гренадерского полка расположились справа, 15-го гренадерского – слева. Эти части были усилены личным составом из артиллерийского полка, пушки которого были потеряны, а также маленькими группами солдат из других подразделений дивизии, а также осколками других частей, которые были только рады этому, поскольку у них снова появился шанс попробовать кружку теплого супа.
Tags: 29 id(mot), январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments