nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

100-я егерская дивизия. Январь-февраль 1943

Из Гумрака еще взлетали самолеты. Как при этом часто бывало, описывает один из вылетевших:
«Бункер лазарета на территории вокруг Гумрака. Он занят 20 ранеными, которые неделями ждут вылета. У некоторых из них уже давно есть билет на самолет, который после потери Питомника все равно не имеет ценности. Вчера здесь не был санитар, а значит, не было и продовольствия и медикаментов. Почему, он обычно приходит каждый день? Ночь была ужасно холодной, нет больше ничего, чем топить маленькую печку в бункере. Что будет сегодня?

Мы знаем положение дел и знаем, что мы не можем ожидать нового билета на самолет. В последние дни машины Люфтваффе почти не прилетали к нам. Они не могут прибыть, погода слишком плохая. Сегодня утром также пасмурное небо. Около десяти часов приходит наш санитар, снова с пустыми руками, но он выглядит таинственно. То, что он нам говорит, роковая весть и надежда одновременно. Любой может покинуть котел без билета, если есть такая возможность. Когда вы услышите машины, идите на летное поле только самыми маленькими группами. Комендант бункера должен определить очередность. Багаж и оружие следует оставить. Будьте благоразумны, и храни вас Бог, говорит он…
Настроение от этого не становится лучше. Но каждый, кто еще может ходить, начинает отбирать багаж, если таковой у него имеется. Старым письмам из дома, нескольким фотографиям и прочим мелочам есть место в вещевом мешке. Возможно, эти вещи скоро станут неважными для некоторых … Но еще никто не ушел.
Около 12 часов мы все еще в полном составе и ждем. Снаружи стало светлее. Иногда проглядывает солнце, возможно, погода все же летная? Примерно в 12.30 светит солнце. Приближается шум мотора. Наш комендант бункера, обер-фельдфебель разрешает нам идти. Это два Не 111, они хотят приземлиться. Я бегу к первой машине. А потом я оказываюсь первым у одной из приземлившихся машин. Приземление было шедевром при многочисленных воронках от снарядов и бомб на поле. Три человека выскакивают оттуда и начинают разгрузку. Четвертый в экипаже остается на борту и следит за работающими моторами. Между тем стало много рук, которые быстро заканчивают разгрузку. Потом раздается команда летчиков быстро садиться в самолет. Люки закрыть и пересчитать. Шестнадцать – первоначально объявленное число. Слишком много, но мы попытаемся, говорят товарищи-летчики.
В 13 часов моторы взвывают, и машина начинает катиться. Тут пилот видит экипаж второй севшей машины, идущий к нам. Они не смогли взлететь и должны лететь с нами. Тормоза, люк открыть и впустить их. И помогай нам Бог. Тяжело катится машина и поднимается, медленно взлетая, Удалось, мы в воздухе. Кругами над аэродромом должна быть набрана высота, необходимая, чтобы перелететь русский зенитный пояс, и мы ныряем в облака. Настроение на борту напряжено до предела. Летчики говорят нам хорошее и раздают шоколад. При этом мы узнаем, что пилоты сплошь офицеры высоких званий, которые добровольно выполняли эти полеты. Люфтваффе понесла тяжелые потери в людях и материальной части при снабжении Котла.
При перелете кольца окружения мы подверглись обстрелу, которого мы избежали уклоняющимся маневром. Только сейчас у нас и летчиков разрядилось напряжение. Дух жизни вновь просыпается, и уже кто-то затягивает песню. Должно быть, уже не далеко от Миллерово, если только хватит горючего. Его, в самом деле, хватает, и около 15.00 наш добрый Не-111 медленно снижается к аэродрому назначения. Мы снова ступаем на твердую землю и со слезами на глазах благодарим пилотов. Была вторая половина 21 января 1943 года.
Кто-то из наземного персонала пересчитал выбирающихся из машины солдат и с ужасом, а так же с гордостью установил, что было двадцать четыре человека. Санитара при этом не было.»

23 вечером русские прорвались к Волге и разделили котел на две части. От Гумрака по дороге катились по направлению к городу и мимо летной школы колонны жалких фигур – закутанные, изголодавшиеся, с гнойными ранами и обмороженными конечностями. И среди них так же заметны хорошо откормленные типы, которые, казалось, до сих пор могли править и жили за счет других. Вражеская артиллерия стреляла по толпам; кто падал, оставался лежать, если готовые помочь товарищи были не на месте.
54-й полк вместе с батальоном разведки все еще удерживал уже совсем узкое «бутылочное горлышко» между «Татарским валом» и высотой 107. Позиции 227-го на высоте 102 подвергались тяжелому артиллерийскому и минометному обстрелу, а во второй половине дня русские пошли в атаку. При этом они вбежали прямо под заградительный огонь Do-минометов, которые расстреляли последние боеприпасы и как раз должны были возвращаться. Ночью над котлом пролетали бомбардировщики всех видов и просто сбрасывали свой смертоносный груз. Но едва могли попасть даже рядом.
24 у 54-го пришли сразу два русских перебежчика! Они полагали, что они окружены, а не немцы, «так как ваша пропаганда до сих пор почти всегда врала», - сказали оба.
У «Татарского вала», в 800 метрах северо-западнее «Цветочного горшка», уже стояли Т-34. III-й дивизион 83-го артиллерийского полка (die III./A.R.83) развернул свои орудия и расстреливал свои последние боеприпасы против русских танков. Потом они взорвали гаубицы, затем канониры были распределены по боевым группам. Главный пункт медицинской помощи был освобожден и около полудня попал в руки русским, опорный пункт Вернера точно так же. Генерал Занне (General Sanne) перенес свой командный пункт в так называемую саперную школу.
На следующий день обе боевые группы 54-го полка егерей (das Jäger-Regiment 54.) совместно с остатками батальона разведки, это, возможно, еще 150-200 человек) отступили с восточного фронта и заняли фронт на юг. Чуть севернее летной школы они возвели заградительную позицию. Майор Вальтер (Mj. Walther) попытался на следующую ночь с восемью солдатами осуществить прорыв на запад. Тремя днями позже в 35 км юго-западнее города они попали в советский плен.
Ежедневное довольствие сейчас составляло на человека по пол-литра супа из конины, 100 г хлеба, две столовые ложки тушенки, один брикет кофе и одна сигарета. Секретные документы, личные бумаги, а также бумажные деньги ротных касс были сожжены; каждый собирал только самые необходимые вещи из своего личного имущества и экипировки, чтобы быть свободным от всего балласта.
По Гумракской дороге с запада маршем приближалась русская пехота с играющим оркестром, с немецкой стороны не раздалось ни звука. Но и красноармейцы, казалось, тоже не думали о том, чтобы в последний момент еще чем-то рисковать. Далеко за пределами досягаемости пулеметов они остановились.
Высота 102 еще удерживалась II-м батальоном 227 полка егерей (das II./Jäger-Regiment 227). На левой из двух водонапорных башен советские подняли большое красное знамя. Егеря спокойно приняли это к сведению. На следующую ночь и без того собирались оставить позицию на высоте.
В ночь с 27 на 28 снежная буря скрыла немецкий отход. Все тяжелые орудия после того, как были расстреляны последние боеприпасы, были взорваны. Противник не двигался следом; то ли он не заметил ухода или просто намеревался нанести удар в след при дневном свете, осталось неясным – но это и не имело значения. Напротив, в большой балке севернее высоты 102 русские продвигались вперед с запада и совершенно беспрепятственно пробились до своих позиций западнее Волги.
Весь день сжавшийся в размерах котел лежал под обстрелом советских батарей. Невооруженным глазом можно было видеть орудия и танки, которые на удалении в 1-2 км занимали позиции по обеим сторонам Гумракской дороги, но так же и на северо-западном углу взлетного поля и дальше на юге и прямой наводкой стреляли на восток. Примечательным образом, потери оставались незначительными, но также каждый, у кого была возможность, спрятался и в укрытии ожидал конца огня.
После наступления темноты полковник Найбекер (Oberst Neibecker) отдал последний приказ своему полку: «Каждый, кто хочет попытаться, может, на свой страх и риск, пробиваться на запад в направлении собственного фронта. Остальные оттягиваются в направлении середины города.»
Количество желающих прорываться было очень незначительным. Наряду с летаргией людей отпугивало от этого рискованного предприятия, прежде всего, плохое физическое состояние. При этом едва ли кто-то также знал, что немецкий фронт – не проходил сразу за Доном, как тогда так часто предполагалось, - к этому времени передвинулся на запад уже больше, чем на 200 км.
На рассвете 29 комплекс зданий летной школы вместе с прилегающими домами был оставлен. Все медленно осыпалось. Маленькие и более крупные группы оттягивались в направлении центра города к вокзалу №1 и в окрестность у Красной Площади.
Штаб 54-го полка егерей (das Jäger-Regiment 54) занимает круговую оборону в маленьком овраге. Последнее продовольствие было роздано. В городе еще можно было тут или там найти полевую кухню, которая великодушно раздавала воду со вкусом конского мяса.
Ужасный месяц подходил к концу. Сталинградский котел со своими 20 дивизиями – среди них 100-я – исчез с карт обстановки.
30-го был захвачен штаб дивизии в саперной школе. О полках и батальонах дивизии больше ничего не было слышно с одним исключением: около полуночи остатки 16-й роты и конного взвода 54-го полка еще отбили внезапную атаку русских.
31-го в первой половине полковник Вебер (Oberst Weber)и оставшиеся у него люди полкового штаба перестреливались с подкрадывающимися русскими. В 10.20 Т-34 открыл огонь по входу бункера командного пункта; второй въехал в стену бункера. В эту самую минуту адъютант полка еще вышел на связь по телефону с командиром боевой группы и передал: «Господин генерал! 54-й полк егерей докладывает об отбытии!»
Последним в дивизии 2 февраля полковник Шиматис (Oberst Czimatis) с несколькими людьми, которых он взял с собой при переводе на новую должность, сдался в плен в Северном котле. Тем самым 100-я дивизия егерей, о которой генерал-фельдмаршал фон Райхенау (Generalfeldmarschall v. Reichenau) однажды сказал, что с ней можно было бы штурмовать небо, прекратила существовать.
После 5215 километров почетного, славного и кровавого марша от Иннфиртеля до Волги завершилась ее судьба.

* * *
Для многих плен начался с таким знакомым, после конца войны так же и населению на родине, русским окриком: «Часы, часы, ур,ур.» Выглядело так, как будто личной целью войны красноармейцев было обладание хотя бы одними часами, так как, казалось, эти измерители времени в Советском Союзе не выпускались.
Потом маршировали в направлении на запад. Чем дальше пленные уходили за фронт, тем хуже становилась их доля. Русские брали все, что им могло быть нужно. У одного они стянули сапоги, у другого они отнимали одеяло или рюкзак. Из проезжающих мимо грузовиков они часто для развлечения стреляли из автоматов по группам пленных. Многие колонны целыми днями маршировали через степь, тот, кто, обессилев, отставал или, шатаясь, выходил из ряда, получал добивающий выстрел. Так производилась «селекция» и, если шествие жалких фигур прибывало в лагерь, (где же были те, обещанные пропагандой по громкоговорителям, 150 000 отапливаемых квартир?), большинство полностью израсходовали свои последние резервы сил.
В лагерях для пленных выдавалось в день пол-литра жидкого супа с парой рыбьих плавников в нем, около 300 г хлеба и столовая ложка сахара. Началась большая смертность, и к изнуренности и голоду часто присоединялся сыпной тиф.
Ежедневно умирали сотни. Команда хоронила их где-то за пределами лагеря. Многие записывали в записке или на клочке бумаги, которые у них еще были, имена умерших товарищей, чтобы позднее известить родственников. Но большая часть этих записок была позднее найдена при обысках и отправилась в огонь. Ослабленная голодом и сыпным тифом память оказалась слишком слабой, чтобы быть в состоянии, сохранить все имена.
После первой большой волны смертей с весны 1943 выжившие обрабатывались всевозможнейшими пропагандистскими уловками, чтобы вступали в «Национальный Комитет Свободная Германия» или «Союз Немецких Офицеров» (оба объединения борцам с восточного фронта более, чем известны, чтобы требовались дальнейшие пояснения.
Хотя большинство пленных, желавшие покоя, или также только, чтобы, возможно, получать немного лучшее довольствие, в конце концов, сдались агитации, но все же было несколько таких, кто, несмотря на угрозу психического и физического уничтожения, отказывались присоединиться. Так же командир 100-й дивизии, генерал-лейтенант Занне (Generalleutnant Sanne), принадлежал к ним.
Если командиры и офицеры до 30 января 1943 г. еще не всегда придерживались его мнения и не все, что он приказывал, безоговорочно принимали, - эта его стойкость снова все исправила.
Так имя первого дивизионного командира могло символически стоять за всех товарищей 100-й дивизии егерей, которые больше никогда не вернулись из Сталинграда на родину.

Tags: 100 le.id/jd, февраль 1943, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments