nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Categories:

Воспоминания Фридриха Роске. Январь 1943

Генерал фон Хартманн слишком рано покинул свой пост и теперь дивизия могла подвергнуться разгрому из-за отсутствия командования. Он хотел погибнуть в бою и выбрал для этого верный момент – еще до того, как впавшие в апатию немецкие войска перемешались с русскими и сделали любые бои иллюзорными. Застрелился Кордуан, и некоторые другие лица, после того, как они храбро обороняли один опорный пункт севернее железнодорожной линии.

Я, как командир 194-го полка, а потом и всей 71-й пехотной дивизии оказался последним живым полковым командиром и решил не отделять себя от своих людей, перед которыми были русские.
Вследствие гибели пехотных командиров и слабых атак русских с юга, оборона 71-й пехотной дивизии оказалась сломлена: частично из-за безнадежности, частично из-за паники в отсутствии командования, частично под гнетом холода и голода.
Все вокруг задавали вопрос – как 194-му пехотному полку удается так хорошо выглядеть и сражаться. Солдаты из южных полков и других частей устремились на север, в наш котел, туда, где задолго до этого были подготовлены склады с боеприпасами и продовольствием. Их размещали в подвалах и перебрасывали на фронт по Царице. Нам приходилось делиться с ними своими припасами. Все стремились как-то обогреть свои подвалы.
Нет ничего странного и никакого мастерства русских, что котел развалился на 2 или 3 части.
Когда генерал Шлёмер был «командиром корпуса», а я только полковником, я отчетливо указал ему на особенную важность моего прежнего опорного пункта в тюрьме и значение его, как оплота в системе моей круговой обороны, от чего он презрительно отмахнулся. При приближении русских он просто сдал его без боя. Из-за этого русские танки получили возможность выйти в тыл моего южного фронта. Им удалось обойти оба моих заслона с орудиями и заграждениями в путепроводах и перебраться через высокую и крутую железнодорожную насыпь. Быстро переброшенные сюда противотанковые орудия смогли их притормозить, но не остановить.
Вопрос о продолжении сопротивления становился все острее и снова вышел на первый план. Что было известно и что подтвердил мне командующий? Обороной своего котла армия сковывала семь вражеских армий и даже теперь, распавшись на три части, наш котел связывал большие силы Красной Армии. Этим мы не позволяли русскому командованию перебросить эти войска на запад против Манштейна на Дон и давали возможность нашей группе армий «Дон» восстановить свой фронт обороны. Это встречало понимание у солдат. Наша борьба обретала смысл и должна была продолжаться. Примерно в 23.1.43 мы в своем котле оказались отрезаны от прочих частей армии. Со мной остались только обломки прежних частей, дивизий и бессчетные тысячи раненых. С нами был генерал-майор Вульц, артиллерист, выполнявший в армии какие-то специальные боевые задачи. Армия попросила меня, чтобы я возложил ответственность за оборону моего южного фронта на этого грамотного и высокоавторитетного командира, чему я был очень рад. Утром Вульц прибыл в наш подвал и мы встретили его необыкновенным завтраком: впервые до нас дошло сбрасываемое с воздуха продовольствие, которое раньше выделялось только дивизиям в степях: сервелатная колбаса и растворимый кофе. С одним зажмуренным и одним смеющимся глазом я передал Вульцу половину 5-сантиметрового отрезка колбасы и кусок хлеба. Вульц сознательно полностью подчинился мне, докладывал только мне, а не в армию и четко выполнял мои распоряжения. Редкий случай трезвомыслия, верности делу и выдержки для такого звания.
Мои офицеры-пехотинцы как могли помогали артиллеристу Вульцу, чтобы тот не умалил своей славы. Потом в плену он стал помощником русских в «Национальном комитете» и растерял свою честь. Зато он попал домой раньше чем мы, «другие». Но как солдат он был бравый вояка!
Во второй половине января среди офицеров, особенно командного звена, стало шириться понимание того, что битва за Сталинград проиграна, откуда логически вытекал второй вопрос – что делать, когда бои окончательно завершатся.
Будет ли плен позором? Будут ли русские нас пытать, как о том твердила немецкая пропаганда, выставлявшая их «недочеловеками»? Нужно ли офицерам стреляться?
Поскольку я считал, что для командира позорно сбегать и уклоняться от проблем и любых вопросов, или же наводить тень на ясность, то я должен ответить на эти вопросы и дать своим мучающимся офицерам четкое понимание правил, дисциплины и выдержки. Поэтому еще 20 января я собрал некоторых своих офицеров и попросил довести мое мнение до офицерского корпуса своих батальонов.
«Для любого офицера, который чувствует свою вину за исход битвы или хочет сдаться без боя, будет позором жить дальше, и ему нужно застрелиться. Но мы, как солдаты, чисты перед Господом, делали только то, что в силах человеческих и сражались, до тех пор, пока наши войска не оказались парализованы голодом, холодом и отсутствием боеприпасов. Мы не виноваты. Офицеры 14-го полка сражались образцово и храбро в нечеловеческих условиях. Ни для одного из наших офицеров не будет урона чести в том, что он не застрелится, каждый из нас может идти в будущее с гордо поднятой головой и это поможет ему выдержать вероятные пытки в плену. Но также пусть каждый чувствует себя свободным в своих решениях. Требую только одного: чтобы никто из моих офицеров не застрелился, пока его войска еще сражаются! Я сам для себя скоро приму свое окончательное решение! Но до самой последней минуты боевых действий я буду настолько деятелен, насколько хватит моих сил, и того же я требую от моих офицеров!»
Кроме того, я постарался парировать доведенное до исступления желание вернуться домой тем, что из-за этого настоящему виновнику будет легче перенести свою вину за Сталинградское поражение перед лицом немецкого народа и мира на нас, «сталинградских бойцов». Мы сами, генералы Сталинграда, должны остаться в живых, чтобы потом проще было выявить преступные деяния Гитлера!


4. Сталинград. Конец

С развалом котла 6-й армии 26-28.1.43 на 2 и 3 части наступил финал сражения, но агония затянулась еще до 31.1 и 2.2. В это время для меня снова встал вопрос о смысле продолжения борьбы и новых жертв, и, прежде всего, о судьбе многих тысяч небоеспособных солдат в моем маленьком котле, скученных в подвалах, коридорах и лежащих и сидящих везде кругом среди руин.
26.1 генерал фон Хартманн погиб южнее железной дороги; я принял командование над 71-й пехотной дивизией, остатки которой стали стержнем сопротивления и получили пополнения из всех каких только были частей 6-й армии. Мы оценивали нашу численность в 17000 человек! Из них только 2000-3000 были способны держать оружие. От командующего я получил два указания: 1) покидать командный пункт мне можно было только с его разрешения, чтобы я всегда был у него под рукой; 2) на основании моей оценки обстановки доложить ему о приближающемся конце, чтобы он мог отдать нужные указания. При этом все, что находилось в котле, теперь подчинялось мне (это уже фактически произошло естественным путем). Кроме того, я мог самостоятельно распределять продовольствие, сброшенное нам с воздуха.
На моем командном пункте была собрана толпа офицеров и ординарцев. По универмагу велся огонь артиллерия, во дворе рвались минометные мины. Окна были быстро разбиты; их закрыли досками и мешками с песком.
Из моей подвальной комнаты велось управление всем котлом. Я быстро понял свою ошибку: снующие туда-сюда офицеры и посыльные не давали возможности ни размышлять, ни работать, ни отдыхать. Караульных у моей двери не было, поэтому я просто выставил там одного офицера в стальном шлеме, приказав ему пускать только тех, кого я сам вызываю. Но и этой меры оказалось недостаточно против ищущих укрытия и раненых. Кроме того, заявлялись офицеры с «посланиями Иова» или просто с раздерганными нервами, поэтому мне пришлось усилить пост. В комнате стояло несколько телефонных аппаратов. Каждый из нас имел что-то свое в таком «лагере». Часто ко мне заходил командующий – очень тактичный, если ему что-нибудь не мешало. Мы часто разговаривали с ним о том, о чем обычно не говорят. Со слов Паулюса мне стало известно о том, что происходило между 6-й армией и ОКХ; я стал немного понимать, почему армия не дает никаких указаний насчет конца сражения; действовал приказ Гитлера, запрещавший вступать в переговоры. Мне стало понятно, что мы, командиры круговой обороны, своей инициативой и решимостью сможем сами определить то, каким образом закончится эта битва.
В любом случая я твердо уяснил, в том числе и со стороны солдатской этики: Паулюсу, как и 6-й армии нельзя ступать в переговоры с врагом, ни перед немецким народом, ни перед Гитлером, ни как человеку; решение только одно – не капитулировать!
Также было понятно: кому-то нужно прекратить агонию, сделать так, чтобы 12-14 тысяч немецких солдат, небоеспособных, апатичных, обмороженных, голодных, лежащих в подвалах, развалинах и на улицах не были растерзаны и добиты красноармейцами.
Однако как я могу или должен выполнить такую задачу – я не знал.
Тем временем мне присвоили звание генерал-майора и вручили Рыцарский крест за прорыв к Волге, а затем еще и высший румынский орден – Михаила Храброго.
Еще я помню, как 26.1 командующий мне сказал, что слышал о моей озабоченности тем, что у меня в семье ожидается пополнение, и предложил мне связаться по радио с домом. Я поблагодарил его и ответил, что у моих людей такой возможности нет. Однако я узнал, что армия ночью организует специальную линию связи для передачи сообщений военнослужащих своим семьям. Я отправил радиограмму с вопросом о рождении ребенка и указанием своей воли для моей жены.
Вечером 27.1 Паулюс зашел в мою комнату, освещенную только свечками, сообщил мне о присвоении звания генерал-майора и автоматическом назначении меня на должность командира 71-й пехотной дивизии. Потом он сказал: «Еще кое-что для Вас: от Вашей жены!» и передал мне обрывок телетайпной ленты: «Сын, все хорошо». Этот ответ моей жены снял с меня такой великий груз, что радость от рождения сына и счастья от состояния здоровья жены ненадолго заслонили для меня и поздравления командующего, и гордость от присвоения нового звания и признания боевых заслуг, и чудовищные страдания моих людей и ужасное напряженное ожидание будущего. Я оставил командующего стоять в комнате и вбежал на верхний этаж, чтобы никто не мог увидеть моих слез.
Еще жив в памяти у меня случай, как одним утром командующий заглянул к нам и мы его поприветствовали; только Гинденланг лежал на своем месте, закутавшись в одеяло. Все выразительно посмотрели на него, и я шутливо сказал» Эй, Гинденланг, старый бездельник, поднимайся!» Гинденланг тут же вскочил и смеясь сказал: «Хотелось бы еще разок поспать, господин генерал-полковник, а то сегодня ночью опять было черти что!» Это было верно, сегодня ночью русские три раза вклинивались в устье Царицы и все три раза Гинденланг собирал людей и быстрыми ударами, без патронов, только штыками и криками «Ура!» выбивал их оттуда! Паулюс только покачал головой. Зазвонил телефон. Гинденланг бодро переговорил с одним старым знакомым офицером: «Ребята, это великолепно. Действительно, тут есть чем заняться. Идите сюда, здесь куча дела!» Паулюс снова покачал головой и сказал мне: «Да, видите, Роске, силы еще остались!»
Перед нами встала перспектива прекращения боевых действий, они в любом случае не могли долго продолжаться, но нужно было выбрать правильный момент, а также, пусть и на короткое время, но поддерживать борьбу, пока в ней еще был какой то видимый смысл. 28.1 русские вышли на южный край широкой «Красной площади», а от западного края их отделяла всего одна улица. Я отправил в оборону руин всех своих последних солдат и офицеров. Но даже самые лучшие наши люди сидели на своих постах в состоянии полной апатии или просто уходили с них. Их не мог взбодрить уже никакой приказ. Я разговаривал с одним таким часовым – это был один прекрасный солдат. Он сказал: «Господин генерал, в этом больше нет никакого смысла.» Я положил ему руку на плечо и ответил, что он и его товарищи всегда мне верили, и что и дальше так будет. Он вернулся обратно на свой пост на верхний этаж.
Несколько раз прилетали отдельные самолеты и искали место для сбросов. Как-то раз в густом тумане ночи я стоял перед входом в универмаг; один самолет прогудел прямо над нами и сделал круг. Пилот кружил, пытаясь определить место для сброса, которое ему передали по радио, но потом в итоге безрезультатно улетел. Это был смелый человек!
Переводчик армии, один надменный балтиец, по просьбе Маши уже трижды подходил ко мне с каким-то разговором. Наконец, у меня получилось выделить 5 минут для них. Маша говорила, переводчик переводил: «Мне очень жаль вас. Вы хорошо относились и были добры к нам. Я благодарю вас за это от всего сердца и обещаю, что мы все будет говорить русским людям, что немецкие солдаты не такие, как их рисует пропаганда, а что немцы хорошие люди. Ваша участь очень печальна и мне желаю вам только самого лучшего.» Я пожал ей руки, не в силах ничего сказать, погладил ее по щекам, походил по комнате и сел на свою кровать. Маша нерешительно подошла и немного еще постояла рядом со мной. Ах, наивная Маша и другие женщины! Некоторые из них вскоре будут расстреляны красноармейцами. Другие будут избиты и опозорены. Вряд ли они выжили.
Здесь нужно уделить место самокритике моего поведения как командира и того, что меня тогда не удовлетворяло в последней фазе боев. Понятно, что моя предусмотрительность, тактическое мастерство, ясная формулировка приказов и психологическое воздействие на солдат оказывали позитивное влияния. Также было правильным то, что я как настоящий солдатский командир не смотрел направо или налево, в действовал только по собственному разумению, своим образом и по своим требованиям. Не было никаких ограничений сверху или снизу; четкое исполнение моей воли давало мне чувство гордости и безграничной свободы, исполнения моего призвания, не ограниченного ничем, кроме четких нравственных норм.
Несмотря на это, не было никакой возможности избежать того, что происходило в Сталинграде. Я стал осознавать: такое чувство – не более чем фантом, обморок, который ничем не может помочь людям, войскам и всей остановке! Я стал меньше соприкасаться со своими жестоко страдающими солдатами, я не был там, где это было нужно. Из своего опыта я знал, что в тяжелой обстановке войсковой командир не просто должен обозначать, что он вообще есть, он должен давать людям надежду и помощь, особенно это было необходимо в смертельном Сталинградском сражении. Но все эти дни я был где-то не там. Я должен был более неутомимо и систематически бывать среди моих людей. Своим оправданием я считал приказ командующего с запрещением покидать командный пункт без его разрешения. Наверно по-человечески это можно понять. Рёзе, командир северного боевого участка, просил меня приехать к нему, Хоссфельд предлагал мне тоже самое, но я обе раза отказался и не поехал. Это до сих пор меня мучает, получается, что я бросил их в отчаянном положении. Рёзе был бравым командиром и заслужил «Немецкий крест в золоте», высочайшую награду за храбрость в германских сухопутных силах. Гауптманн Рёзе пришел ко мне уже в самом конце, когда я уже разговаривал с русскими. У него по щекам лились слезы. Я оставил русских в недоумении, отошел вместе с Рёзе в сторону и долго и крепко пожал ему руку. Он ответил мне тем же.
Эта самокритика, как я думаю, и привела меня к моей судьбе.
29 января 1943:
Мой доклад командующему с оценкой обстановки:
28-29.1.43 противник с юга, запада и севера опасно приблизился к универмагу. Шум боя становится все громче. Способность сопротивления наших войск, а также наступательный напор русских, который и так не был слишком силен, продолжают сокращаться.
В середине дня 29.1 я вышел из универмага, чтобы самому оценить обстановку. Я обнаружил, что:
1) на подходящих к «Красной площади» улицах красноармейцы уже перемешались с нашими многочисленными небоеспособными солдатами. О гаубичном огне (эти орудия я выставил под началом полковника-артиллериста Людвига для перекрытия въездов на площадь) не могло быть и речи. Тем не менее, русские предпочитали держать от этих гаубиц на почтительном расстоянии;
2) на севере русские танки от универмага отделяет всего одна улица; немцы и русские там тоже перемешались;
3) на северо-востоке, где румыны занимали позиции охранения северного фланга, уже идут какие-то переговоры с русскими;
4) от устья Царицы на Волге русские прошли почти до одного другого моего опорного пункта;
5) гарнизон моего здания сохраняет только частичную надежность. Только в некоторых местах еще слышны выстрелы. Но не выстрелы ли это по нашим товарищам?
Я доложил свои наблюдения командующему и добавил: «Борьба окончена. Я еще могу организовать небольшие огневые участки, но при этом все наши люди умрут. Я не могу больше гарантировать оборону универмага.» Командующий, который в последние дни общался только с последней кучкой моих боеспособных подчиненных, ответил: «Видите, Роске, а я вам об этом уже говорил!» Разговор коснулся завтрашнего дня, 30.1. Я понимал, что теперь я могу действовать, не дожидаясь указаний от командующего и теперь могу принимать самостоятельные решения.
30 января 1943:
Мое донесение начальнику штаба 6-й армии, генерал-лейтенанту Шмидту, что я хотел бы принять русского переговорщика, пришедшего к полковнику Людвигу. Когда я пошел в свою комнату, Шмидт догнал меня и сказал через дверь: «Теперь, Роске, ведите переговоры сами.»
Я: «Само собой, в этом и состоит мой план.» Этот диалог слышал Гинденланг и когда Шмидт удалился, то в своем стиле сказал мне: «Вот так подлость, господин генерал!», после чего я ему разъяснил, что это было бы правильно.
31 января был днем, когда я вступил в переговоры с русскими и отправился в плен – день окончания боев в моем «южном котле», который на тот момент состоял из универмага и небольшой территории восточнее и севернее.
В самом начале я попросил дать мне один час полной тишины и не беспокоить меня, чтобы я мог обдумать, как нужно выполнить свой долг перед войсками, командующим и немецким народом, какое решение для этого нужно принять. Потом мы взяли пару часов чтобы отдохнуть, помыться и побриться, после чего, примерно около 3 утра, мне доложили, что перед закрытыми дверями на входе стоит русский парламентер, вероятно, лейтенант, который желает войти. Я распорядился не впускать ни его, ни кого-либо еще, но передать ему требование, чтобы через час здесь появился офицер высокого ранга.
Оставшееся короткое время мы посвятили отдыху, чтобы освежить головы и нервы для исторических минут и не показать русским никакой слабости.
Утром появился один русский майор, который подождал, чтобы мы привели себя в порядок, после чего я запустил его с сопровождением. Я объяснил ему, что хочу обсудить вопрос большой важности, но для этого нужен русский офицер самого высокого ранга. Он передал это в свои командные инстанции. Я вынул сигару и предложил ему еще одну. Немного раскурив ее, он ее убрал. Скорее всего, он начал сомневаться, можно ли ему так делать, не отравлена ли она, но в любом случае это было немного необычно. Я говорил с ним только о возможном прекращении огня и о моих условиях. Он говорил, что все наши условия будут гарантированно выполнены. Это продолжалось 4 часа, пока не появился затребованный офицер.
В некоторый момент я отлучился к командующему, чтобы попрощаться с ним. Я поздравил его со званием генерал-фельдмаршала теплыми словами. Мы стояли друг напротив друга в маленькой комнате и чувствовали, что эти тяжелые дни необычайно сблизили нас как людей, солдат и товарищей. Он спросил меня: «Роске, если фюрер сделал меня генерал-фельдмаршалом, то не потому ли, что ни один фельдмаршал еще не попадал в плен и не может этого допустить?» Через мою голову пронеслась мысль, что он просто хочет от меня совета, как сохранить жизнь. Я осознал, что в случае его самоубийства вся вина перед миром будет возложена на нас и сказал:
«Вы чувствуете себя виновным, господин генерал-фельдмаршал?» Потом мне в голову пришло одно сравнение: «Но ведь Макензен был же в плену.» Обе эти фразы али ему соломинку, за которую он ухватился. Мы пожали друг другу руки и он меня поблагодарил.
В своей комнате я дополнительно задиктовал свой последний приказ моим войскам, в котором особенно обращался к моему старому 194-му пехотному полку и частям 71-й пехотной дивизии. «Голод, холод и отсутствие боеприпасов делают невозможным прекращение борьбы» Затем была благодарность за превосходную стойкость моих солдат, а при упоминании тяжелого будущего в плену, было сказано: «Мы все должны сохранить свое товарищество и тогда мы преодолеем самое худшее.2
Ожидавшийся высший офицер, начальник штаба 64-й русской армии, генерал Ласкин, с группой офицеров прибыл из Бекетовки, с задачей своего командующего, генерала Шумилова, выслушать наши пожелания. У меня в памяти сохранилась еще немецкая фамилия его переводчика – майор Унрух. Но он мне не понадобился, так как мне переводил переводчик моей армии.
Я представился генералу Ласкину командующим всего этого котла, назвал себя и попросил его самого представиться.
Я: «В связи с большим количеством раненых и небоеспособных солдат я решил прекратить сопротивление на известных условиях, если русская армия будет их выполнять.»
Ласкин: «Что это за условия?»
Я: «Безопасность и сохранение жизней моих солдат, а также недопущение мародерства в их отношении, особенно тех кто слаб. Я прекращу сопротивление, только когда для всех моих солдат будет прогарантировано немедленное возвращение на родину после войны.»
Ласкин: «Я подтверждаю все, что было сказано в предложении о капитуляции, за одним исключением. У офицеров не должно оставаться личного оружия!»
Я: «В моем расположении находится командующий 6-й армией, генерал-фельдмаршал Паулюс. Я несу ответственность за его безопасность. Я сложу оружие только тогда, когда он будет вывезен отсюда без каких-либо инцидентов.»
Ласкин: «Где фельдмаршал Паулюс?»
Я: «Он находится непосредственно на моем боевом участке.»
Ласкин: «Оружие должно быть сложено немедленно!»
Я: «Сначала выполните мои требования! Обращаю внимание, что у меня еще есть боеспособные, хоть и небольшие войска.»
Генерал, неподвижность лица которого, так же как и других русских, выглядела особенно чуждо, ничего не сказал в ответ. Я ждал.
Ласкин, через какое-то время: «Так!» Переводчик подтвердил, что генерал согласен. Это русское слово из русских уст было первым, которое я сам понял, и оно значило: так и будет!
Ласкин хотел немедленно узнать, где находится Паулюс. Шмидт тем временем вышел из комнаты, чтобы проинформировать Паулюса о переговорах и вернулся обратно.
Ласкин еще раз спросил про Паулюса и я ему сказал, что тот дожидается его в соседней комнате. Русский майор попросил Ласкина разрешить ему лично отвезти меня в Бекетовку, тот ему разрешил. У меня возникло подозрение, что русским полагались какие-то премии за головы генералов. Но пока я не мог уйти.
Еще перед тем, как Ласкин вышел из комнаты, зашел наш канцелярский писарь с задиктованным мной последним приказом войскам. Я сказал Ласкину, что пусть он меня извинит, но мне нужно подписать один приказ. Я подписал сразу 20 экземпляров. Ласкин спросил, можно ли узнать, что это за приказ. Я позволил перевести и удовлетворил его просьбу оставить одну копию у себя.
Затем русские вышли из кабинета, чтобы посмотреть на фельдмаршала, который был уже почти готов, и потом забрать его с собой в машине генерала Ласкина.
Русский майор остался в моей комнате и попросил моего денщика Берндля упаковать мои чемоданы. Я сам об этом не позаботился, однако Берндль все уже собрал и на мой вопрос ответил, что все готово.
Теперь на повестке встал следующий вопрос: «Что делать?» Все русские вели себя корректно, как само собой разумеющееся выполняли все наши требования, не оставляя у моих людей никаких сомнений относительно человеческого обращения в плену, словно мы были в Европе.
Я спросил господ офицеров: «Ну что, может попробуем?» Мои слова были для них решением, и они все согласились!
Все еще остававшееся стрелковое оружие мы привели в неисправный вид, частично сожгли, также бросили в огонь все свои письма, фотографии, документы и деньги.
Еще до всех этих событий я попросил начальника медицинской службы армии подготовить для меня смертельную дозу яда на всякий случай. Сегодня я был ему очень благодарен за эти «всякие случаи». Передавая флакон, он сказал мне, что это еще сыграет свою роль: «Если господин генерал выпьет, то будет трижды мертв.» Я положил его в карман брюк.
Вид собранных в моей комнате чемоданов и мешков как-то не соответствовал будущей перспективе, и я захотел взять с собой только небольшой ручной чемодан. Однако русский майор приказал погрузить все вещи в машину, предназначенную для перевозки моих денщиков, офицеров и всего багажа. Свое влияние также оказали и мои офицеры. Через несколько часов приехала одна легковая машина и одна грузовая, в которую последними влезли майор Добберкау, гауптманн Гинденланг, обер-лейтанант Хоссфельд, тяжело раненый адъютант 191-го полка обер-лейтенант Вегенер, Берндль и мой багаж. После сложной поездки по местности вечером мы оказались в Бекетовке, в штаб-квартире 64-й армии. Я зашел в крестьянский дом, где размещался армейский штаб. Грузовик с моими товарищами поехал дальше. На мое замечание мне было обещано, что в ближайшие дни мы снова будем вместе, только пока мне нужно представиться командующему русской армии, генералу Шумилову.
Ну вот и пришел «конец» Сталинграду. 1 и 2.2 были ликвидированы последние группы 6-й армии.
Мое появление в штабе русской армии в Бекетовке стало лишь началом пути, на котором мы приобрели жизненный опыт, самопознание и испытание возможностью невозвращения. Что мы потеряли, стало ясно при возвращении домой!

Но рассказ на этом не заканчивается, нужно еще сказать, насчет того, что пишут про Сталинград в литературе и прессе.
В статье одной английской газеты отмечены довольно точные даты. Фраза «то-то сказал нет» довольно точно описывает мой первый отказ вести переговоры с лейтенантом. Замечание относительно Паулюса: «предотвратить возможные травмы и не допустить обращения с ним как с бродягой» очень точно передает ситуацию. Верный признак того, что меня очень правильно поняли.
Замечательное документальное описание гибели 6-й армии приведено в книге Шрётера «До последнего патрона». Правильность его информации относительно хода событий перед концом в основном достигнута благодаря моему вышеприведенному рассказу.
На странице 222 написано, что в южном котле была только одна боевая группа, и это имеется в виду 71-я дивизия.
Моя система опорных пунктов функционировала так, как описано в главе 3 «Оборона» и так, чтобы обеспечить единую круговую оборону. У нас была постоянная связь с другими частями котла, куда я периодически выезжал. Боеспособность там присутствовала, но по сравнению с количеством людей была очень небольшой.
Войсковой командир на поле боя полностью одинок, он сам должен решать все проблемы и вызовы. Просто сама дискуссия об этом может вызвать неуверенность в войсках и принести вред. Видимо, мой способ вести себя был настолько позитивен, что даже добрался до Родины: «Был еще один человек, который держал высоко свою голову в эти тяжелые дни – генерал-майор Роске» (5-й абзац).
Следует заметить, что я до самого последнего момента ощущал себя хозяином положения, исключая конечно то, что я никак не мог облегчить страдания и прекратить агонию моих людей. Русские силой смогли сломить только небольшую часть моих войск. В этом случае русские больше полагались за «генерала Зиму» и широту своих просторов.
Оба эти фактора были уже известной нам большой проблемой. Не стоит удивляться тому, что в случае своей победы, Гитлер собрался воздвигнуть грандиозный памятник в Москве.
Страница 223: мы слышали по радио речь рейхсмаршала Геринга от 30.1.43, в которой нашу 6-ю армию «списали». Мое радио было выключено. Как мне потом говорили, генерал Штреккер, командир одного из корпусов, передал в ОКХ: «Преждевременные похороны неуместны».Если даже Штреккер потом и вступил в «Национальный комитет Свободная Германия» и «Союз офицеров», то он сделал это из-за признания духовного превосходства своего командующего и вслед за Паулюсом, который тоже так поступил. Штреккер таким образом выбрал ложный путь и оказался сломлен. Он один из немногих членов этой «Свободной Германии», которого я уважаю и с кем поддерживаю связь. Если человек из чувства благородства и уважения сделал одну ошибку, я отношусь к этому спокойно, особенно исходя из своего опыта и личных переживаний.
Книга Теодора Плевьера «Сталинград» полностью написана в ходе войны по заказу русских. Она местами содержит низкие домыслы, перемешанные с откровенной ложью.
Заканчивая свои записи о Сталинграде, я хочу отметить еще следующее: в Бекетвке я разговаривал с начальником штаба русской армии и затронул вопрос о впечатлении, произведенном разными нашими дивизиями на русские войска. Он мне сообщил свой взгляд на нашу 71-ю пехотную дивизию. Утром 1 февраля 1942 года он мне сказал: «71-я пехотная дивизия была необычайно опасным противником, как в наступлении, так и в активной обороне. Артиллерия этой дивизии была негибкой, малоподвижной, стреляла массированно, но не метко.»
В плену Паулюс рассказал мне о своем разговоре 31.1.43 с командующим советским фронтом, Рокоссовским: «Считаете ли Вы, что советская операция против 6-й армии имела классический вид?» Паулюс: «Состояние нашего противника я знаю мало, чтобы его оценивать. Однако эта операция была вполне классической.» Были ли эта операция классической, или нет – нам все равно. Мы были побеждены многократным превосходством, мы сражались, но все равно нас победили. Мы потерпели поражения из-за военной некомпетентности, негибкости и авантюризма нашего верховного командования, которое не обращало внимания на климат и размеры русской территории, на советы и резкую оппозицию наших лучших военных умов, которое рассматривало немецких солдат как деревянные шахматные фигуры, а не людей из плоти и крови. Враг уничтожил плоть и кровь наших удивительных солдат, но не сломил их боевой дух и большие души. Нужно ли преуменьшать нашу стойкость, если командование вело себя по-преступному? Нет, мысли превратились в идеи, которые оправдывали борьбу и жертвы, и теперь вопрос стоял не «что» а «как». Наша борьба была столь велика и высока, что никакими слезами самых отъявленных идеалистов ее не залить.
Сталинград! Сверху преступление, снизу героическая песнь немецкому солдату, далеко превосходящая любую критику. 200000 погибших. Перед моими глазами стоит картина, как 21.1.43, незадолго до самого конца и трагического плена, мой товарищ и адъютант, обер-лейтенант Рудольф Хоссфельд, «один, в своей вере», писал письмо домой, понимая, что с нами покончено: «Боевой дух нашего полка превосходный... Мы необычайно горды тем, что в таком обществе деятельных людей были в Сталинграде… Что будет дальше – не знает никто. Но важнее не «что», а «как». В любом случае мы все умрем…»! И затем в самом конце: «Стоит на Волге на посту один немецкий солдат. Он стоит один в своей вере, и Господь всегда пребудет с ним».. и добавляет: «Так и будет!»
А я добавляю: «И это немецкому солдату в Сталинграде удалось. Его жертва есть залог немецкого будущего!»
В сражении участвовало примерно 330000 солдат. Из них примерно 2300000 оказались в окружении. Примерно 30000 были эвакуированы по воздуху в ходе боев. Убиты, замерзли и умерли от голода 107000 человек. Примерно 93000 попали в плен. Домой вернулось 5000.
В плену, в лагере Войкова, ко мне в один день как-то подошел наш бывший медицинский обер-фельдфебель 194-го полка, Майер. В Сталинграде при сильных морозах он массировал мне руки, которые были сломаны в 1-й Мировой войне и остро реагировали на холод. Он рассказал:
«После окончания боев я остался в Сталинграде, чтобы ухаживать за ранеными. Потом нам пришлось собирать тела. В один овраг мы стащили 30000 тел, русских и немцев, разложившихся и растерзанных. Я собрал жетоны с наших павших, чтобы потом их можно было установить. Эти жетоны у меня отобрали русские.»
Как сегодня мы спустя 2000 лет находим на Украине могилы древних германцев, так наверное однажды будет найдена и эта могила и миру явятся следы героической борьбы немцев!
Роске, декабрь 1956
Tags: 71 id, январь 1943
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment