nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

Воспоминания Фридриха Роске. Ноябрь 1942-январь 1943

3) Оборона

Пара предварительных слов: когда в конце сражения мы сидели в подвале универмага, генерал-полковник Паулюс, командующий 6-й армии, рассказывал мне о плане русской кампании следующее: он лично занимался планированием русской кампании, будучи заместителем начальника генерального штаба Сухопутных войск, и при этом рассматривал операции против Сталинграда и Кавказа, пытаясь обнаружить какие-либо возможности.
Несмотря на то, что на это были брошены лучшие силы генерального штаба, был сделан единогласный вывод: Невозможно!
То, что Паулюс мне рассказал, выглядит следующим образом:
1) Имеющимися немецкими силами две такие операции одновременно провести было нельзя.
2) Сил должно было хватить только на то, что дойти до Сталинграда, взять и разрушить его, а до начала зимы – уйти из него.
Эти результаты были доложены Гитлеру! Что же решил он, преодолев сопротивление своих генералов? Провести обе операции одновременно и оставить войска в Сталинграде на зиму!
Результат: гибель 6-й армии и разгром Кавказского фронта.
Паулюс: «Видите ли, Роске, меня еще и назначили вести эту операцию!» Я задал ему вопрос – почему он не отказался?
Паулюс: «Таков был приказ фюрера, причем он: 1) брал на себя всю ответственность за ее ход, 2) любой отказ расценивал как капитуляцию и трусость перед лицом врага, вплоть до самых высших постов.»
Свои мысли, о которых я писал выше, я никому не выкладывал, однако сразу же подумал: а почему он не рискнул так сделать? По моему прежнему и новому опыту у штабистов нет и не воспитывается такая степень самостоятельности, как у войсковых командиров. Наверно, тоже самое было и с Паулюсом. К его чести нужно сказать, что в период нашего совместного времяпровождения каждый день выезжал на фронт, бывал под огнем и испытывал то же самое, что и обычный другой солдат.
Теперь вернемся к ходу исторических событий, как они остались в моей памяти:
После того, как 22-23.11.42 6-я армия была окружена, уже 22.11 я отдал устный полковой приказ касательно снабжения и экономии боеприпасов и продовольствия, размалывания муки и выпечки хлеба; к этим мерам добавлялась боеготовность по тревоге в ожидании вспомогательных атак русских на моем фронте. Кроме того, 24.11 было сделано дополнение к полковому приказу с учетом исторического приказа 6-й армии на подготовку к прорыву. Здесь мой усиленный 194-й пехотный полк должен был сыграть роль аръегарда на первом этапе («А»).
Хотя кольцо окружения вокруг 6-й армии замкнулось, иногда с внешней стороны до нас доезжали отдельные автомашины, - верный признак того, о чем говорил генерал Шумилов, упоминая неплотное окружение и небольшие русские силы вокруг кольца.
Пока все шло своим ходом и я, как командир аръегарда, готовился к вариантам действий по этапам «А» или «В», проводя рекогносцировку для переноса полкового КП при получении условного сигнала.
Армия ждала решения ОКХ (Гитлера) в течение 24 часов. Гитлеру по радио был отправлен план армии и мнение всех командиров корпусов о том, что прорыв является единственным путем спасения, а снабжение по воздуху не сможет обеспечить армию в случае обороны.
Паулюс рассказывал мне потом: «Гитлер заставил нас 3 дня ждать свое решение, поэтому вообще возник вопрос об успешности прорыва.» Затем Паулюс добавил: «И вот Цейтцлер (начальник генерального штаба ОКХ) прислал радиограмму с сожалением о том, что Гитлер не разрешил проводить немедленный прорыв 6-й армии!»
Я сказал: «Тем не менее, Цейтцлер остался на своей должности!»
Рассказывая про время решения о прорыве или обороне, Паулюс рассказал мне об оппозиции генерала фон Зейдлица, который выступил против приказа Гитлера и ратовал за прорыв. На последующем совещании Паулюс спросил Зейдлица: «Если меня снимут с должности, никакого сомнения, что Вы станете командующим 6-й армии. Я спрашивая Вас – в таком случае Вы все равно пойдете на прорыв вопреки приказу Гитлера?» После короткой паузы Зейдлиц ответил: «Нет, я буду обороняться!»
Вот насколько различаются решения в зависимости от того, есть ответственность или нет!
На случай решения о прорыве нужно было сжечь все бумаги и документы, забрать с собой все возможное тяжелое вооружение и имущество, а оставшееся подготовить УК уничтожению. Тысячи раненых пришлось бы оставить, с ними остались бы некоторые врачи; был отдан приказ на сокращение продовольственных пайков и запасов; лошадей нужно было разделать, а их мясо законсервировать. В результате мой полк до самого последнего дня питался кониной. Когда 26-27.11 наш командир дивизии сообщил, что нам не нужно будет прорываться, мы остаемся в обороне, все обрадовались. Я считал, что мы должны сохранить силы для своевременного момента деблокирования и нам при этом не придется бросать своих раненых.
Приказы Гитлера и Паулюса усилили веру в войсках и ориентировали их на то, чтобы изо всех сил продержаться до момента освобождения.
Теперь наста ситуация, к которой я готовил свой полк уже почти месяц – круговая оборона!
Я сказал себе – что обоняет солдат? Свои средства существования: еду, тепло, оружие и боеприпасы! Поэтому я разделил весь участок полка на 7 опорных пунктов и организовал склады в подвалах во всех этих опорных пунктах.
В конце ноября в котле появились разбитые румыны; их распределили по немецким дивизиям, примерно 100 человек попало в мой полк. (С румынским генералом Братеску мы потом хорошо подружились в плену)
Румыны прибыли без оружия, частично без нижнего белья и обуви, а также полностью оголодавшими. Я поприветствовал каждого прибывшего в полк солдата и через переводчика сказал им: «Каждый румын считается нами толковым солдатом, хорошим и верным боевым товарищем, что доказано прошедшими тяжелыми боями. Всем вам будет обеспечено товарищеское обращение, а также еда, одежда, оружие, патроны и место проживания. Я буду требовать от вас все, что требую от своих немецких солдат. Хорошее товарищество является главным условием боевых действий, затем дисциплина и исполнение долга.
Кто покинет свой пост – будет расстрелян.»
Все румыны были сведены в подразделения, размещены в теплых подвалах и вооружены немецким оружием.
В заключение своей речи я сказал на румынском языке: Да здравствуют немецкие солдаты! Они мне ответили своим румынским образом.
Из-за больших потерь, которые не восполнялись пополнениями из Германии, скоро стало ясно, что в пехотную оборону придется направлять все больше солдат из других родов войск. Для боевой подготовки этих людей нужен был опытный офицер-организатор. Таким мог быть только майор Добберкау! Ему уже пришел перевод во Францию, но все затормозилось и не удалось.
Он принялся за боевую подготовку с порывом и качеством, с которым привык решать все поставленные задачи. За это ему пришлось пожертвовать своей свободой и пройти через плен.
Снабжение войск вызывало большую тревогу; на снабжения с воздуха мы особенно не рассчитывали. С прилетающих немногочисленных транспортных самолетов мы, 71-я дивизия и 194-й полк, почти ничего не получали. Мы обороняли город и сначала питались неприкосновенными запасами. В одном подходящем доме мы организовали мельницу, на которой работал один советский гражданин, который за это получал хлеб для своей семьи. У нас работали хлебопекарня и мыловарня; с одного потонувшего советского судна мы доставали зерно. Лошади питались соломой с крыш домов, последние экземпляры рогатого скота были забиты и разделаны.
Ордонанс-офицер, лейтенант Хоссфельд, с большим воодушевлением внедрял свои изобретения во всем полку. Когда потом Гинденланг заболел и получил назначение командиром батальона и звание гауптманна, Хоссфельд стал моим адъютантом и позже – заместителем начальника оперативного отдела 71-й пехотной дивизии. Этот тщательный солдат попал в плен вместе со мной и вскоре, к сожалению, там умер. Мы с благодарностью вспоминаем его неутомимость и боевой дух.
Вот так упряжка из четырех душ и тащила весь 194-й полк в котле. У нас сложилось удивительное товарищество, которое с бодростью и юмором поддерживало нас до последних часов, даже если это и был юмор «висельников»!
Это случилось во второй половине декабря, почти перед Рождеством.
При сияющем солнце и резком морозе я посетил артиллерийских наблюдателей, засевших на крыше одного многоэтажного дома высоко над Волгой, и рассматривал в бинокль занятую врагом территорию за Волгой. Я уже заканчивал, когда вдруг далеко за моей спиной вдруг почудилась артиллерийская канонада. Я сказал присутствующим артиллеристам, что далеко в нашем тылу идет артиллерийский бой. Я распорядился сделать отверстие в западной части крыши и наблюдать за происходящим. Мы снова услышали гром и даже разглядели клубы дыма! Это могла быть 4-я танковая армия Гота, которая пробивалась к нам с юго-запада. У нас сразу же возникло возбуждение, вызванное надеждой на спасение! Мы сразу почувствовали, что мы, наш полк и наша армия, не одни в этой битве, что к нам на помощь идет Гот. Хотя наша мобильность и упала очень сильно, мы были готовы пойти на все, чтобы вырваться из котла. Мой телефонный звонок в дивизию дал понять, что наши предположения были верными, но о какой-либо акции с нашей стороны пока ничего не известно. Мы не понимали, почему наше командование ничего такого не готовит и каковы могут быть тактические причины для тог, чтобы отказаться от попытки прорыва. В послевоенной литературе даются только выводы. Шрётер пишет в своем «Сталинграде»:
«Гитлер дважды запрещал прорыв из крепости. Причиной этому было донесение о наличии горючего в армии, на что указывает Манштейн в своей книге «Утерянные победы» и другие источники. Топлива для ставшихся танков могло хватить только на 30 км! А 4-я танковая армия была в 50 км!»
Неужели никому в голову не пришла идея взорвать половину танков, а другую половину заправить под завязку? В итоге 4-я танковая армия, на которую давили со всех сторон, вынуждена была отступить. Для нас это значило потерю последней надежды на спасение, о чем мы в той ситуации не так уж отчетливо понимали. Теперь нам нужно было максимально долго сдерживать вражеские армии, покуда мы не замерзнем, не потратим последние патроны и не умрем от голода.
Подошло Рождество. Как я мог психологически поддержать своих людей в это время?
В первую очередь я использовал знакомую всем «зимнюю кампанию помощи» (WHW). Результат: 43000 подарков за два дня. Никогда я раньше не питал особых надежд насчет «зимней помощи», но теперь это была соломинка, за которую цеплялся солдат, как за напоминание о доме.
Также мы старались подержать дух войск распространением наших боевых идей и специальным снабжением на Рождество.
В декабре 1942 и январе 1942 русские в нескольких местах вклинились в фронт кольца окружения. 194-й полк на Волге вообще не испытывал атак и только на крайнем левом фланге постоянно вел бои в домах в русскими гвардейскими частями. Я 5 раз получал приказ о переброске батальонов на то или иное место вклинения врага в полосах других дивизий для того, чтобы стабилизировать там положение. Этих малобоеспособных батальонов мы больше не увидели, кроме остатков 2-й роты фон Ягова.
В таком же похожем случае мне пришлось вручить один батальон в руки гауптманну Гинденлангу, поскольку больше не осталось других офицеров, которые могли бы с ответственностью руководить войсками. С тяжелым сердцем я отпустил Гинденланга. После нескольких дней, когда мы уже стали считать, что потеряли батальон и Гинденланга, он явился к нам обратно. В белом маскхалате, с пулеметом и лентами патронов, он показался нам измученным и изможденным. Для начала ему налили коньяк. Потом еще. Гинденланг со своим войском попал на юго-западный фронт. Им пришлось сражаться в ледяном холоде, стреляя и устраняя вражеские вклинения. Когда патроны закончились, русские пошли на них в атаку без всякого порядка, дикими толпами, под развевающимся красным знаменем. Тут и там еще стрелял еще какой-то немец. Гинденланг штурмом взял русскую пулеметную точку, отбил немецкий пулемет, развернул его и открыл огонь. Какой то лейтенант Люфтваффе возле него набивал ленту патронами, поэтому Гинденланг стрелял пока мог. Именно так все и было: бесполезно, бессмысленно, без патронов, без еды, с обмороженными конечностями. Он хотел попасть к нам обратно и поэтому пошел через какое-то летное поле, где в самолеты с работающими двигателями грузили раненых и они тут же улетали. Обессилевший Гинденланг сел возле одного такого самолета на контейнер снабжения и смотрел на эту работу. К нему подошел пилот, сел рядом, завел разговор и предложил улететь вместе с ними, потому что здесь все кончено. Гинденланг отказался, так как хотел вернуться в свой полк. Вот так он и пришел к нам и до самого конца был образцово храбрым офицером, проявив себя как настоящий немец безупречной стойкостью как на поле боя, так и в плену.
В январе армия уже не могла ликвидировать русские вклинения. Котел стал сжиматься.
16.1 он уже был размерами 10х25 км. В окружении находилось 5 корпусов с 21 немецкой и 2 румынскими дивизиями, а также многочисленными специальными частями.
Русская армия теперь шла вперед только тогда, когда артиллерия и «сталинское органы» разносили все подчистую.
Потом Паулюс рассказал мне про свое посещения фронта в степях, где было несравнимо тяжелее, чем у нас в руинах города: «Солдаты одного батальона лежали на позициях прямо в снегу. Командир батальона показал мне на высоту напротив, где русские устанавливали свои «сталинские органы», потом на еще одно место, где спокойно стояла русская артиллерия – чуть дальше дальности выстрела из пехотного оружия. Снарядов для нашей артиллерии больше не было. Командир батальона спросил меня, что теперь делать? Его людей очень быстро расстреляют! Мне пришлось ответить – лежать дальше.»
Это рассказывал мне сам командующий 6-й армии! Это смерть? Батальон был расстрелян. Что значит такая потеря по сравнению с событиями грандиозных масштабов?
Еще про то время Паулюс мне рассказывал, как после одного большого вклинения русских из штаб-квартиры фюрера (которая была на расстоянии нескольких тысяч километров) прислали новую линию фронта, обозначенную условными пунктами, которая шла через обледенелые заснеженные холмы, на которых не было никаких укрытий и средств к существованию.
Армия изменила и сократила эту нереальную линию, направив на нее резервные части. Фюрере был разъярен этой корректировкой и подчинил после этого весь северный и восточный фронт котла генералу фон Зейдлицу, который теперь должен был отчитываться напрямую в штаб-квартиру фюрера, забрав, таким образом, у Паулюса единоначалие над половиной армии!
Чем дальше шел январь, тем меньше становился котел, тем больше дивизий оказывалось у нас в Сталинграде, ища убежища от врага и холода.
Теперь пришло время, чтобы я высылал разведку через Волгу на тот берег, чтобы понять, что там происходит и не готовят ли русские нападения мой «Волга-Фронт». Для разведки боем через широкую (1800 м) Волгу и дальше на восток у меня не было средств, подготовленных людей, моральных и физических сил. Один раз я сам прошел вдоль берега Волги, стараясь обходить минные поля и проволочные заграждения.
Даже в нормальное время залогом успеха наших войск был не просто хороший тактический приказ. Должны иметься все необходимые предпосылки, каждый солдат должен знать значение победы или как минимум чувствовать ее возможность, иметь в в нее веру.
Импульс, настрой и уверенность в командовании приводят к нужному результату. Но что, если не хватает всего: еды, одежды, боеприпасов и подготовки? Имею ли я право отдать приказ, в выполнимости которого не уверен? Достаточно ли просто удивительного боевого духа наших войск и безграничной веры в командование у простых солдат, чтобы вступить в бой? Нет, мои люди не потеряли веры в своих командиров, она была в полном объеме, даже если вера в верховное руководство весьма пошатнулась.
«Дух нашего полка остается на высшем уровне», - так писал 21.1 мой адъютант обер-лейтенант Хоссфельд своим близким тогда, когда наша гибель была уже не за горами. «Но что будет дальше, не знает никто.» - так написано дальше и этими словами он высказал ту же мысль, что когда-то мне: выживем ли мы, или умрем, - не будет никакой разницы. Единственно, что будет важно в будущем – как мы выживем, или как мы умрем.
Ни разу я не слышал от голодающих и умирающих «Сталинградских бойцов» ни одного худого слова. Где бы я ни разговаривал с солдатами – в окопах на посту или в убежищах, - они чувствовали мою заботу и, прежде всего, то, что я не могу им помочь. Было так, что я заряжался энергией от них, я, тот, кто сам был должен ее им давать! «Господин полковник, голод это не страшно, мы выдержим.» Такие и похожие слова я слышал много раз.
На свой день рождения, 20.1.1943, я запретил как-то меня поздравлять. Однако я смог помешать тому, чтобы мне начали передавать всякие самодельные подарки: резные и кузнечные изделия, значки, модели укрытий и стихи. Вечером собрались офицеры моего штаба и выпили вместе со мной. Потом в узком проходе тюремного коридора раздался парадный марш. Здесь был весь полковой оркестр. Это было очень вдохновляюще среди всех тягостей сражения. Еще один марш, потом каждому коньяк! (Сразу после выхода к Волге, то есть по окончании наступательных боев, я дал оркестру возможность сохранить и обеспечить уход за инструментами. Вскоре они дали возможность проверить результат их усилий. Потом я один раз нашел время, чтобы спуститься в их подвал и долгое время послушать их музыку, в том числе марши, после чего высказал им свои благодарственные слова. У меня был план – после деблокирования Сталинграда вывести оркестр на крышу высокого универмага и возвестить об этом победными фанфарами; я даже стал требовать, чтобы они составили музыкальную программу. Такие вещи внушали некую надежду, несмотря на уверенность, что дальше будет только хуже. Никакого внутреннего противоречия, просто еще одно полезное боевое средство, которое тоже нужно использовать, если ты решил сражаться.)
Среди тех масс, которые, разбитые, стягивались в Сталинград, в мою боевую зону, сначала только с запада, прежде всего выделялся полевой госпиталь с тысячами раненых и обмороженных, который нужно было быстро разместить в пригодных для него подвалах. Для этой цели была назначена подземная галерея, которая служила населению бомбоубежищем и чья система внутренней подачи воздуха больше не работала, что имело чудовищные последствия после перезаполнения госпиталя. Но никакая сила на свете не могла ничего изменить…
На противоположном конце этого положения была вдохновляющая стойкость наших солдат, чувство товарищества среди моих офицеров, их самоотверженная помощь (как это отмечен даже в их письмах), а также, не в последнюю очередь – не до конца еще утраченная вера в высшее командование и знаки благодарности с их стороны за наши усилия. Так, к примеру, я получил свой Рыцарский крест – за прорыв к Волге и за безупречную службу солдат моего полка. Командир дивизии был заметно недоволен тем, что он не может ничем отблагодарить своего первого и пока единственного командира полка на Волге, и он особенно сердечно поздравил меня с присвоением звания полковника. Потом он стал добиваться для меня более высокой награды, как я потом узнал. Гинденланг (тогда еще мой адъютант) как-то вернулся с одного адъютантского совещания и стал как-то дипломатично намекать, что если вдруг произойдет некая операция с возможным, но неопределенным положительным исходом, то меня могли бы наградить очень высокой наградой. На этом месте я впервые (из всего двух таких случаев) официально и резко осадил Гинденланга и сказал: «Передайте тому, кто поставил Вам задачу, что я сам проверяю все свои донесения, и пока не вижу оснований для присвоения мне Рыцарского креста и что я категорически против любых операций, целью которых будет новая награда.» Я и без тог был полностью удовлетворен признанием своих заслуг и считал такую награду явно избыточной; я был даже ошарашен преждевременным повышением в звании. Все что я в своей жизни делал, от работы до участия в боях, я делал в основном ради своей жены и своих детей, чтобы они радовались своего мужа и дружно жили. Я сам был бы от этого счастлив. Как я знал от своего адъютанта, от адъютанта армии, а еще раньше от генерала Габке, меня четыре раза представляли к Рыцарскому кресту в 1941 году и четыре раза в 1942 году. Но я получил свой Рыцарский крест только в Сталинграде и реакция моей жены на это была не такой, какую бы я хотел. В службе кадров, куда она обратилась, истратив все нервы, ей сообщили, что я остался в окружении в Сталинграде и нет никакой надежды, на что она закричала в телефонную трубку: «Оставьте себе это Рыцарский крест! Верните мне моего мужа!»
Один мой товарищ быстро постарался привести ее в порядок, потому что в тех условиях гитлеровской тирании такие слова могли ей дорого стоить.
С уменьшением котла стали нарастать проблем с продовольствием, падением боеспособности и утерей надежд. Положение становилось все более критическим и, как я стал замечать, выражалось у старших офицеров различными проблематическими признаками, которые им в целом нельзя поставить в укор. Я упоминаю об этом только потому, что сам был в такой же ситуации.
Я должен упомянуть о так называемой «мании прорыва». Она началась с того, что добро на это дал сам командующий (и начальник штаба Шмидт тоже), после чего начальник оперативного отдела армии, фон Эльхлепп упаковал рюкзак и ушел из расположения, чтобы попытаться прорваться! Мы ничего больше не слышали про него. Затем последовали и другие попытки прорыва. В последней декаде января этому же безумству поддался и один из моих самых крепких офицеров (это был единственный случай).
В середине января, когда любая возможность деблокирования стала иллюзорной, я снова прибыл на совещание к командиру дивизии. На нем были командиры и начальники штабов нашего 51-го и соседнего 4-го корпуса. Разговор шел о совместном прорыве двух корпусов в юго-западном направлении. Я слушал это совещание вполуха и тихо вел беседу с нашим начальником оперативного отдела, фон Беловым, который сказал мне, что план собираются реализовывать без ведома армии.
Я потерял дар речи, поняв что за тайные дела творятся в таких высоких инстанциях, дела, которые прямо противоречат любой военной субординации, чести и всему, что мы знаем.
Во время следующего совещания со всеми командирами полков нашей дивизии, где присутствовал также наш начальник тыла, обсуждался приказ об эвакуации по воздуху здоровых офицеров и солдат, которых нужно отправить последним самолетом через 1-2 часа. Начальник тыла должен был вылететь от нашей дивизии. Мы по-быстрому, прямо на коленках, написали последние письма и передали ему. Письмо, которое я написал своей жене, до нее не дошло, так как начальник тыла где-то потерял свой портфель. Но я уже знал, что про нашу гибель уже все ясно и что моя жена больше обо мне ничего не узнает.
Это набросанное карандашом письмо до сих пор стоит перед моими глазами: своей борьбой мы настолько все подготовили, что теперь с честью можем лечь в землю. Мы сохраняем наш боевой дух и постараемся сделать так, чтобы наша гибель стала примером для потомков. Это единственное, что мы еще можем для вас сделать и дай нам Бог на это силы; я остаюсь с крепкой верой и решимостью.
Вскоре после этого генерал фон Хартманн в последний раз собрал нас на посиделки. Он сказал несколько слов благодарности за бои и товарищество и выпил за нас. Я был старшим среди полковников, поэтому встал после него и произнес спасибо судьбе за то, что в эти великие часы мы выполняем свое призвание под началом такого рыцарственного командира и такими отличными войсками, что мы еще можем дать славный пример потомкам, после чего добавил: «Господин генерал, господа, я пью за славную смерть!» Генерал вскочил и выкрикнул с горящими глазами: «Я пью за жизнь!»
Судьба распорядилась так, что все еще жив, а генерал фон Хартманн вскоре погиб! Он не вовремя покинул свой командный пункт и отправился на юг, на фронт у железнодорожной дороги, начал стрелять по русским вокруг, вместе с генералами Пфеффером и Вульцем и денщиками еще некоторое время сдерживал врага, и получил пулю в голову! (Обер-лейтенант Хумберт был там. Он рассказал мне про это 1.12.1956).Перед этим фон Хартманн еще раз позвал меня к себе. О, фон Бюлов и я стояли в комнате дивизионного командного пункта. Генерал сказал: «Роске, у вас еще есть отдельные части, которые не потеряли подвижность. Сможете ли вы прорваться отсюда со своим полком и другими частями?» Я: «Армия об этом знает?» Хартманн: «Нет.» Я: «Тогда это предательство армии!» Хартманн, после недолгого раздумья: «Да, Вы правы, ничего не поделать.»
После того, как Хартманн ушел из штаба, дивизия осталась без командира. На юге отдельные части еще оказывали сопротивление; у нас русские наступали с севера. Нужно было срочно назначить нового командира дивизии, ибо такая ситуация грозила развалом фронта и разгромом дивизии. Я в то время ждал конца этой битвы, которая могла запросто закончиться моим расстрелом, альтернативой было «уйти на фронт» (как тогда говорили): покинуть свой КП с карабином и рюкзаком – акт отчаяния, а не задача войскового командира!
Одним из таких был генерал Шлёмер. Как мне потом говорил Паулюс, он в один момент просто неожиданно исчез, а потом снова появился на телефоне, с уже обмороженными ногами. Паулюс говорил с ним по телефону в моем присутствии и, несмотря на этот акт дезертирства, снова назначил его командиром танкового корпуса, что для меня было абсолютно непонятным. У меня опять не получилось сдержать свой рот на замке, я высказал командующему свое мнение и свое удивление его восстановлением в должности. Паулюс: «Роске, чрезвычайные условия требуют чрезвычайных мер.» Опорный пункт моей обороны, тюрьма, в результате такого кадрового решения была быстро потеряна, что стало ударом для моего фронта круговой обороны.
То, что бывает при потере командира, показывает пример соседнего полка Кордуана.
В один томный вечер мне позвонил подполковник Кордуан и тоже попросил прийти к нему. Я отказался и перенес визит на утро. Прибыв туда, я встретил его с другими господами и сразу спросил: «Что случилось?» Кордуан ответил, что решил вчера подготовиться к концу этого сражения (при том, что его 191-й полк еще не был даже атакован), и теперь собирается начать переговоры с русскими от лица армии. Вчера он хотел выслушать мое мнение на этот счет и узнать, не хочу ли я присоединиться. Поскольку я не явился, он ночью послал на переговоры с врагом одного майора, но того загрызли угрызения совести он, ничего не сделав, вернулся обратно. Теперь он хочет понять, не собираются ли его офицеры предпринять против него каких-то шагов.
После такого разговора я решил, минуя дивизию и корпус поехать прямо в штаб армии, который к тому моменту уже разместился в одном подвале в районе расположения нашей 71-й дивизии. Я хотел выяснить: что на самом деле происходит? Может ли каждый идти на прорыв или переговоры с противником? Или мы решили сражаться? В подвале больницы, где был штаб армии, я задал эти вопросы армейскому адъютанту, полковнику Адаму, который сопроводил меня к командующему. Генерал-полковник Паулюс принял нас в маленьком подвальном помещении с разбитыми окнами, рамы которых были немного посечены бомбовыми осколками. Теперь я попытался добиться ясности от командующего. «Действительно, мы продолжаем бороться,» - сказал он, - «С учетом чрезвычайной обстановки все другое было бы преступлением».Адам сообщил мне, что южный фронт уже разгромлен и вскоре здесь ожидаются русские. Паулюс и он готовы остаться на передовой, чтобы отдать свои жизни!
Я: «Ха, господин генерал-полковник, до этого еще далеко. Мы еще будем сражаться и протянем какое-то время.» Командующий: «Да, Адам рассказал мне о вчерашнем визите к вам и удивился царящим у вас хорошим настроениям.» Я: «Переезжайте, господин генерал-полковник к нам, если здесь скоро все кончится. У меня найдется место для пары офицеров.»
Командующий вызвал начальника штаба, генерала Шмидта, и передал ему мое предложение. Шмидт отказался, он не хотел переезжать каждый день.
На обратном пути на мой КП, когда я ехал по дороге в слепящем солнечном свете, вражеский самолет сбросил прямо перед моей машиной бомбу так близко, что водитель с шумом и дымом еле успел остановиться, чтобы не заехать в воронку. Невредимыми мы сумели пробраться к месту назначения.
Однако уже вечером к нам на полковой КП, в подвал универмага прибыл Паулюс, Шмидт, Адам и большая аппаратура связи с начальником связи армии, полковником ван Хоовеном. Нам и так то было тесновато, но мы смогли освободить три маленьких комнаты для штаба армии. На моих офицеров и солдат прибытие командующего произвело известное впечатление.
Еще до переноса моего КП из тюрьмы в универмаг, у меня долго созревала идея разместить наблюдательный пункт прямо в центре моих боевых порядков.
Во второй половине 21.1 мне позвонил фон Белов, начальник оперативного отдела дивизии, и спросил, смогу ли обеспечить местами расположения разбитые штабы и остатки дивизий, выходящие из степей. Мне была обещана самостоятельность и вечером начали прибывать штабные господа.
После этого я решил немедленно, еще той же ночью, перевести мой полковой КП в универмаг. Прибывающим штабам я оставил весь тюремный подвал в распоряжение в полном порядке, со всеми необходимыми коммуникациями. На вопрос моего денщика Берндля, оставлять ли мою занавеску и лампу, я ответил: «Оставляйте все тут.» Точно также была оставлена русская девушка Маша, добровольная помощница, которая содержала в чистоте мою комнату. Ни говоря ни слова, она переступила через ноги генерала фон Шлёмера, сняла занавеску с лампы и исчезла. Потом она снова, вопреки моему приказу о «хиви», появилась у нас в универмаге. Еще мне вспомнилось, что как-то Берндль сказал мне, что у Маши сегодня день рождения, и я подарил ей фонарик, полплитки шоколада и кулек конфет, а также выпил за ее здоровье полбутылки ликера. Эта русская отвечала на такое обращение верной службой и если ее не расстреляли, то, несомненно, несет ответственность о распространении среди русского населения слухов о хороших немцах. Еще годы спустя я слышал песню, в которой русские бандиты нас хвалили.
С генералом фон Шлёмером я только переговорил относительно судьбы оставшихся в тюрьме русских пленных, которым потом было суждено сыграть гибельную роль. Я передал своему преемнику 100-200 русских пленных, обитавших в теплых тюремных подвалах с деревянными полами и питавшихся с немецкой кухни. Шлёмер сначала от них отказывался, так как не хотел их кормить. Мы оставили для них мешок отрубей и забили одну лошадь, и таким образом все-таки передали. Как потом мне рассказал сам Шлёмер в лагере Войкова в Суздале, после израсходования еды пленных отпустили к русским.
Tags: 71 id, декабрь 1942, ноябрь 1942, январь 1943
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments