nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Categories:

Воспоминания Фридриха Роске. Август-октябрь 1942

Сталинград
Рукописные воспоминания дипломированного инженера Фридриха Роске, написанные летом 1956 года

Эти собранные вместе воспоминания вообще оказались возможными только потому, что моя жена, несмотря на беду и нужды, болезнь и необходимость ухода за пятью нашими детьми в годы войны и, особенно в послевоенное время, сумела сохранить мои документы, которые дали редкую возможность вспомнить мне события той войны.
«Сталинград» для нас, немецких «сталинградцев», - это не просто название города. Сталинград значит для нас дело всей этики – веру, проявление высочайшего мужества в этом материальном мире, такого, какого никто из нас даже не мог себе представить в самых смелых мечтах о высочайших идеалах.
«Путник, идущий в Спарту, расскажи там, что ты видел нас павшими, как то повелел закон.»
И вот, через 14 лет после Сталинграда, эта классическая фраза про Фермопилы взяла надо мной верх, я чувствую себя таким путником; вокруг меня стоят картины тех событий, и мне надо рассказать не только о гибели героев, но и о боях вызывающих удивление немецких солдат, которые также боролись и погибали, как повелел им закон.
Моя жизнь, моя война и мои знания о «Сталинграде» принадлежат не только мне или моему времени. Они принадлежат будущему и немецкому солдатскому товариществу и не ограничены рамками времени, как и мои товарищи.
Они легко переживут любой беспорядок нынешнего послевоенного времени с 1945 по 1956 и будут жить до тех пор, пока люди вообще не забудут о Второй Мировой войне. Наступят и лучшие времена и забудутся все беды. Но позор, нанесенный немецкому народу и немецким женщинам, останется лежать тяжким грузом, пока его последствия не изгладятся. «Сталинград» - это символ нечеловеческих, но также величайших и удивительнейших испытаний, выпавших на долю голодных, обмороженных и обескровленных немецких солдат, которые справлялись с ними поразительно уверенным образом, преодолевая своей идеей самое худшее и покоряя саму смерть, иногда совершенно бессознательно, но, что самое удивительное – часто с широко открытыми и глубоко видящими глазами.
Мое сражение за Сталинград состоит из 4-х частей:
1) Как я дошел до Сталинграда;
2) Наступление;
3) Оборона;
4) Конец.


1. Как я дошел до Сталинграда

До того, как я принял участие в походе на Сталинград, я дважды пережил то, что может пережить только войсковой командир, вместе со своими людьми находящийся в боях днем и ночью, идущий вместе с ними от победы к победе – иногда легко, одним порывом, но чаще с невыразимым трудом; речь про ощущение себя как ничем неограниченного повелителя и короля на поле боя.
В первый раз это было в самом начале Русской кампании 1941 года, когда я командовал батальоном, второй раз – когда я был командиром 514-го пехотного полка, усиленного всеми мыслимыми видами вооружений, в октябре под Киевом и при прорыве в качестве передового отряда в направлении Харькова.
Оттуда в конце декабря 1941 года я был откомандирован во Францию, где с января до июля 1942 года служил преподавателем тактики на курсах батальонных командиров. В разгар войны в мою аудиторию приходили слушатели со всех фронтов сражающейся Европы.
От 71-й пехотной дивизии, здесь, во Франции, была сформирована учебная часть на базе 194-го пехотного полка. Я знал эти войска и их офицеров. Здесь были многие лица, которые потом, в Сталинграде, сыграли свои незабываемые роли: генерал-майор фон Харманн, майор Добберкау, гауптманны Гинденланг и Мюнх, обер-лейтенант Хоссфельд. Основная часть дивизии находилась в России и вскоре эта учебная часть должна была к ней присоединиться. Я очень настаивал на том, чтобы меня отправили на фронт. Наконец, в августе, я добился своего.
Мне дали отпуск и предписание явиться в службу кадров в Берлине к подполковнику Марксу. Из Франции я через Дрезден проехал в Берлин, в службу кадров Сухопутных войск и переговорил с подполковником Марксом насчет своей дальнейшей службы (этот подполковник потом, в Сталинграде, получил тяжелое ранение на моем участке фронта).
Господин Маркс спросил: «Что Вы хотите?»
Ответ: «Обычный крепкий полк, с которым можно идти в бой.»
Вопрос: «Куда Вы хотите?»
Ответ: «Куда угодно, где идут боевые действия, но, раз уже Вы спросили, по возможности в направлении Сталинграда.»
Маркс улыбнулся и спросил: «Почему?»
Я встал, подошел к висящей на стене карте с отмеченным флажками фронтом, и обвел пальцем надпись Сталинграда: «Зимой будет вот так, и никакого желания на это у меня нет.» Мы оба, старые фронтовики русской кампании 1941 года прекрасно понимали, что значит этот указательный палец, учитывая способы ведения боевых действий русскими, их менталитет, а также катастрофическое положение с нашими людскими ресурсами, пополнениями и условиями снабжения, даже если отвлечься от того, что весь огромный русский континент нам не завоевать.
Во время этой короткой беседы у Маркса зазвонил телефон. Из разговора, который вел Маркс, я понял, что на другом конце провода находится адъютант 6-й армии, подполковник Адам из Полтавы, где тогда была штаб-квартира армии. Адам требовал у Маркса прислать кого-нибудь на замену прежнему командиру 194-го пехотного полка, моей прежней учебной части, произведенному в генерал-майоры. Я знал этот первоклассный полк, ведь я был преподавателем тактики для его офицеров и рядовых.
После окончания телефонного разговора Маркс спросил: «Что насчет 194-го?»
Я: «Это полк, куда бы я очень хотел.»
Маркс: «Я думаю, что 71-ю дивизию отправят на Кавказ, хотя она сейчас и развернута к Сталинграду.»
Я «Господин Маркс, тут уже неважно, куда направят 1000 человек. Я возьму 194-й полк.»
Потом я поехал домой в Дрезден и получил там назначение командиром 194-го пехотного полка и приказ выехать на Дон, где этот полк тогда стоял.
Я покинул Дрезденское военное училище, где в то время на квартире проживала моя семья, и получил проездной документ просто до Сталинграда, который тогда еще даже близко не был в наших руках, прямо до его главного вокзала.
Тут нужно сделать одно замечание: когда я потом я боем прорывался через Сталинград, главный вокзал города как раз был в моей полосе наступления, а точно севернее его мой полк вышел к Волге. Потом я это предписание с проездными документами и прочими бумагами переслал домой.
Как следовало из специального предписания, я дал тоже отпуск своим денщикам и после этого забрал их с собой к новому месту назначения. Это были исключительно верные души, крепкие характеры: Зеппль и Берндль; последний из них пропал в плену после Сталинграда. Зеппль, к счастью, вернулся целым и здоровым; он навещал меня после моего возвращения домой. Оба знали мою семью; Берндль даже тайком от меня писал письма моей жене, если я надолго забывал об этом в ходе боевых действий.
При отъезде из Дрездена я подготовил мою жену к долгой разлуке, так как оценивал обстановку и соотношение сил очень серьезно.
Хотя я и был свежим и уверенным в себе военным, однако считал, что войну можно закончить победой только в политической плоскости. Мы же, небольшие командиры, можем только постараться создать удобные для политического решения военные условия и не посрамить веру своих людей в свое руководство. Эти свои мысли я высказывал дважды. Один раз я неосмотрительно написал об этом в письме к генералу фон Шаппюи, сразу после тог, как он назначил меня командиром батальона в преддверии предстоящей Французской кампании. Второй раз я сказал об этом только лично своей жене в конце августа 1942 года: «Хороший исход этой воны находится под большим вопросом.» Действие моих слов заставило меня пожалеть о них; больше я никогда не высказывал подобных мыслей, поскольку они могли принести один только вред. Они могли спровоцировать внутренний конфликт среди моих солдат, чего я старался всеми силами избежать.
С проблемами, задержками и пробками из-за примитивности коммуникаций 6-й армии, которых местами вообще не было, наконец я смог отправить с одной бомбардировочной авиабазы сообщение по телефону подполковнику Адаму, адъютанту 6-й армии, который прислал небольшой самолет «Шторх», чтобы забрать меня. После краткой беседы с Адамом в примитивном, составленном в основном из палаток штабе 6-й армии, я полетел дальше, в 51-й корпус. Пилот у меня хоть и был достаточно осторожный, но несколько раз слишком рано уклонялся с курса в сторону фронта, поэтому мне самому пришлось вести его по карте.
В конечном счете, 4.9.42, я прибыл на командный пункт генерал-лейтенанта фон Хартманна, командира 71-й пехотной дивизии (я знал его еще с Франции). КП располагался на степной высоте, и я доехал туда на штабном автобусе. Я доложил о своем прибытии генералу, который прохаживался по автобусной колее. Увидев меня, он воскликнул; «Слава Богу, правильный человек!» (Он знал только меня и не догадывался, что не хуже знаком с другим «дипломированным инженером Роске», моим братом Хербертом). Это было весьма радостное и многообещающее начало.
По желанию генерала Хартманна, майор, прежний и.о. командира полка без лишних проволочек должен быть передать мне командование, так как через полчаса было назначено наступление. Я попросил, чтобы майор сам провел атаку, но командир дивизии решил, что будет лучше, если я сам отдам нужные приказы.
Вместе с дивизионным адъютантом мы поехали искать полковой КП. Наконец, посреди степи мы встретили обер-лейтенанта Гинденланга, полкового адъютанта. Тут же нас сердечно, но неуклюже стал приветствовать один русский танк спереди села. Я попросил дивизионного адъютанта съехать в машине в одну низину и там дождаться нужного майора. Короткими перебежками, под огнем танка, мы добрались до командного пункта полка; для Гинденланга это было не так приятно, так как он, как и все, кто долго не вылезал из боев, тут же падал в землю «полной мордой». Потом мы много раз вспоминали об этом и смеялись.
Я сразу же принял командование над нижнесаксонским полком, в процессе рядом разорвалось еще несколько танковых снарядов. После долгого этапа в моей жизни это было необычно и бодрило, но и в то же время вселяло спокойствие.
У солдат и командиров, как и в других фронтовых частях, силы и нервы были уже весьма подточены. Я, как более мирный, гораздо легче перенес эффект обстрела, нежели большинство офицеров. Кроме того, сказался опыт французской и первого года русской компании, поэтому я уверенно принялся за решение поставленных задач.


2. Наступление!

Пока еще было 4 сентября, между 4 и 5 пополудни. Назначенная на 3.30 атака из-за моего появления была отменена, и мне нужно было по максимуму использовать светлое время, чтобы посетить батальоны передовой линии, осмотреть поле боя и принять решения по наступлению.
Вместе с Гинденлангом мы свершили долгий вояж через пересеченную балками местность и встретили двух пленных советских медсестер, в чистой форме и с видом жительниц большого города. Две юные девушки, беззащитные и далекие от войны; я дал им половину плитки шоколада. Они бойко болтали со мной по-русски, и я рекомендовал нашим солдатам их не обижать. После этого я посетил батальонный КП майора Добберкау и попросил его сопроводить меня на передовой пост, с которого был хороший обзор местности. Караульные крикнули мне: «Осторожнее, господин полковник! Здесь стреляют!» Я им ответил: «Да, на войне так бывает, но мне нужно тут все осмотреть!» Я их прекрасно понимал и вел себя осторожно, поэтому ребята в траншеях с облегчением вытерли пот. Я снова встретил несколько знакомых лиц и теперь чувствовал себя в этом полку как дома.
Потом обер-лейтенант Гинденланг написал в боевом отчете: «Весть о том, что наш преподаватель тактики из Франции принял 194-й полк, распространилась словно лесной пожар.» В самый же первый день я почувствовал доверие войск ко мне и сам испытал доверие к войскам.
Я был солдатом, военным человеком, и имел четкое представление о своей задаче: от меня требовалось думать, оценивать и решать, не обращая внимания на нервное истощение, не позволяя овладеть апатии, стараясь избежать потерь и не отдавать приказы, которые обрекали на бессмысленный риск жизни и позиции. К каждому солдату нужно найти человеческий подход, давать ему советы во всех нужды, помогать и формировать у него чувство тог, что он полностью находится под защитой своего командира. Для любого простого солдата, офицера или командира большое значение имеет поддержка со стороны начальника в тяжелые часы. В 194-м полку и в приданных частях тяжелого вооружения я легко установил свое влияние благодаря прошлому опыту.
На основании дивизионного приказа я должен был выпустить полковой приказ на наступление от 4.9, однако местность и положение противника были неудачными для его проведения. До момента определения времени Х (переход в атаку) командир и начальник оперативного отдела дивизии прибыли ко мне. Генерал фон Хартманн хотел выслушать мою оценку обстановки. Мой ответ: «Местность и положение противника очевидно неудачны для наступления 194-го полка, успех находится под вопросом, больших потерь избежать не получится. Впереди справа и слева на гряде высот стоят вражеские танки и пулеметы, моя полоса наступления находится в глубокой низине, которая просматривается в обе стороны. По моему мнению, в первую очередь нужно захватить гряду высот слева.» Генерал и начальник оперативного отдела согласились со мной. Атака была отменена и перенесена на 7.9. В таком виде атака удалась, но и после захвата поставленной цели ее сначала пришлось оборонять.
Приказ о наступлении на Сталинград ставил целью выйти к ближайшим въездам в город. Издавая приказ, я назвал его «Полковым приказом на наступление на Сталинград», надеясь на психологический эффект. Оборона захваченной 8.9 местности проводилась в соответствии с полковым приказом до 12.9 включительно. Действия противника, его контратаки, наши потери и условия, в которых воевали войска, понятны из дневной сводки за 9.9 и моего полкового приказа от 10.9. Оригиналы приказов, заметки и отчеты корреспондента роты пропаганды Ценкнера создают документальную картину хода и условий сражения, которую я сам даже приблизительно сегодня не могу воссоздать. При последней атаке были понесены большие потери и поэтому потребовалось провести перегруппировку сил полка. I-й и II-й батальоны были сведены в один – под командой гауптманна Добберкау.
Пока шла перегруппировка полка, нам постоянно приходилось отбивать удары вражеских танков, которые местами прорывали наши линии. Это вынудило принять дополнительные меры по противотанковой обороне.
Последние полковые приказы от 12 и 13.9 предусматривали ночную перегруппировку до 2.30, после чего должно было начаться запланированное наступление. Наступление началось рано утром и мне казалось, что оно где-то тормозится, но точно я этого понять не мог. Я решил выехать на передовую, чтобы посмотреть своими глазами. Я увидел, что роты залегли под слабым пулеметным и минометным огнем, немного жестко встряхнул одного командира роты и бросил роту рывком вперед. Мой посыльный, к сожалению, получил контузию от разрыва снаряда, поэтому мне самому пришлось облазить все вокруг и потом вернуться обратно, ведя его с собой. Обер-лейтенант Гинденланг (адъютант) и обер-лейтенант Хоссфельд (ордонас-офицер) в этой фазе боя выполняли различные задачи и поэтому я не смог их найти; оба они в лучшем виде выполнили свой долг, иногда под страшным огнем, точно также как и до и после этого. Теперь наступление снова стало гладко развиваться, была достигнута первая цель – овраг и прилегающий поселок.
На своем «кюбельвагене», и затем пешком, я пробрался в «поселок», где Гинденланг подготовил полковой КП. Вместе с Хоссфельдом они заняли небольшой бетонный бункер, так как на самой дороге не было никаких подходящих укрытий от вражеского обстрела. Я переговорил с командирами, получил сведения и отдал приказ начать наступление ко второй цели.
Во время всех этих маневров я наткнулся на командира 191-го пехотного полка, полковника и дипломированного инженера Шмидта, который с кучкой своих людей выполнял задачу дивизии по зачистке от врага оврага справа. Я убедил его, что в такой ситуации и при таком положении противника это невозможно и уговорил его выстроиться эшелоном справа в тыл и прикрыть мой правый фланг.
Я сел в свой «кюбельваген» и поехал к так называемым глинобитным домам в Поселке, чтобы организовать там фланговое охранение и действия батальона Добберкау, а также позаботиться о порядке и стыках передовой линии, а также об обороне. Финалом этого дня была благодарность от командира дивизии, переданная мне по радио.
В отчете военного корреспондента Освальда Ценкнера, который был при моем передовом полке, дается более расширенная картина боя, хотя и весьма приукрашенная и не соответствующая моим внутренним ощущениям и трезвым оценкам. Ценкнер горел идеей своей работы, это был хороший парень, который в самом конце обороны встал в общий строй и был назначен мной ордонанс-офицером на правофланговом участке.
Первые дома города были в наших руках. Сосед справа далеко отстал, местами полностью оголив фланг, который пришлось прикрывать нашими людьми. Соединение с соседом слева было в порядке, хотя он тоже отстал, положение врага было неизвестным.
Вместе с Гинденлангом и прочим населением русского бетонного пулеметного бункера, приспособленного под полковой КП, я мог видеть перед собой море домов Сталинграда, занять которые в ближайшие дни было нашей задачей.
Но как? Не теряя времени нужно было прорываться к Волге, чтобы не дать русским времени на систематическую организацию обороны среди моря домов. По опыту последних дней я понимал, что у вражеской пехоты нет руководства, она не так многочисленна и тактически плохо подготовлена. Поэтому у такой атаки мог быть смысл. Наконец, я тут был не один, атака была назначена сверху и мне были приданы все возможные виды тяжелого вооружения. На помощь соседей я, по своему опыту, не очень надеялся. Пока еще ни одна другая часть не прорвалась в Сталинград.
С такими мыслями и ощущением себя кончиком пальца (как это было на старой войне), я решил не создавать одну полосу наступления, как обычно, а сделать две длинные штурмовые колонны, насыщенные тяжелым вооружением и пустить их по двум соседним улицам в тесном взаимодействии между собой.
Для того, чтобы сформулировать эти мысли в понятный всем письменный боевой приказ нужно было много концентрации и проработки деталей. Я все обсудил с моими верными боевыми товарищами и адъютантом Гинденлангом. Хоссфельд начал передавать в войска предварительный приказ.
Я чувствовал себя вымотанным и спросил Гинденланга – не найдется ли у него глотка шампанского? Так и есть! Я хлебнул, силы мои удвоились, и я сразу же надиктовал «Приказ на прорыв к Волге!». Гинденланг помог сформулировать детали. Однако итоговый результат еще был далек от необходимой письменной формы, поэтому я попросил Гинденланга устно проинформировать командиров подразделений и частей усиления.
Начало этого решающего наступления было назначено на 6 утра 14.9. К этому времени я собирался быть на передовой в батальоне Мюнха. В назначенном месте батальона Мюнха не оказалось. Мюнх доложил мне, что ночью русские вклинились на нашем стыке с соседом слева, противника пришлось выбивать с боем и дополнительно атаковать. Тем временем, появился командир дивизии, генерал фон Хартманн, несколько смущенный вынужденной отсрочкой, которую мне несколько раз пришлось объяснять. После того, как положение слева было восстановлено, оба батальона перешли в наступление. Оно развивалось вглубь городской окраины, не встречая особого сопротивления.
Батарея штурмовых орудий Лутца, фактически приданная соседу слева, переехала ко мне, как объяснил Лутц, потому что соседская пехота не шла следом и не обеспечивала прикрытие. Я уже собирался сесть в свой «кюбель» и ехать вперед, как меня позвали генерал и подполковник фон Плото из своей машины. Получилась такая ситуация: я стоял на подножке своего «кюбеля» возле машины дивизионного командира, быстро доложил ему обстановку и услышал в ответ:
«Но Роске, вам обязательно нужно выставить прикрытие на своем правом фланге!»
Я: «Я не могу, у меня его нет!»
Генерал: «Роске, это нужно сделать»
Я: «Господин генерал, если я сегодня хочу прорваться до Волги, то мне потребуется каждый человек!»
После этого я просто запрыгнул в мой «кюбель» и увидел, как те оба как-то растерянно и безмолвно смотрят. После чего я просто поехал в передовое подразделение моего левофлангового батальона, оставив генералу заботу о моем правом фланге!
Как потом стало понятно, я принял совершенно правильное решение: генерал и его ордонанс-офицер были просто поражены моим планом одним рывком выйти к Волге.
Быстро я добрался до авангарда, который уже вошел в море домов.
На одной поперечной улице я увидел справа на соседней улице как ведет огонь одно штурмовое орудие. Я проскочил к нему за домами, люк машины открылся, из него показалась голова обер-лейтенанта Лутца. Он крикнул мне: «Господин подполковник, с вас ящик шампанского, я сегодня уже подбил два Т-34!» Я: «Великолепно, мой дорогой, но шампанского нет, давайте выпьем по маленькой коньяка», после чего вытащил из левого кармана кителя небольшой флакон и разлил коньяк в маленький колпачок; он пригубил, я добил остаток, мы пожали друг другу руки, к радости и удовлетворению стоявших вокруг солдат. Лутца я тогда видел последний раз: он еще помог пройти нам дальше, заслужил Рыцарский крест и погиб через несколько дней!
Я прошел пешком по улице, где шла левофланговая колонна, внутрь моря домов, и вышел к верхнему краю какого-то каменного склона, с которого были видны многочисленные железнодорожные пути севернее главного вокзала, а за ними – грандиозная широкая лента Волги (1800 м в ширину).
Здесь уже начинались кварталы нормальных каменных домов, по которым, однако велся огонь с той стороны железной дороги и с восточного берега Волги. Наконец-то, можно было что-то разглядеть, противник размаскировался, я вздохнул свободнее и приказа на этой линии готовиться ко второму этапу операции.
Теперь быстро на командный пункт во дворе какого-то каменного дома.
Доклад телефониста: «Связь с дивизией установлена!»
«Дайте мне начальника оперативного отдела!» - я докладываю обстановку и свой план. Фон Белов говорит: «Секунду, с Вами хочет переговорить командующий армии!» (генерал Паулюс). Я точно не знал еще, что он из себя представлял, но приготовился к любому развитию разговора. Паулюс: «Скажите, Роске, почему вы остановились?» Я: «Я нахожусь высоко наверху на краю каменного спуска, внизу путаница из бесчисленных поездов, каждый шаг вперед просматривается с того берега Волги; танки и прочее тяжелое вооружение стреляют по нам с той стороны железной дороги. Я хочу подготовится, чтобы не было никаких неприятностей. Будет подтянуто тяжелое вооружение, разведаны переезды для ПТО и штурмовых орудий, выслана разведка. В 14 часов я хочу возобновить наступление.» Командующий согласился с этим и пожелал мне хорошего успеха. Теперь мне нужно подтянуть свои немногочисленные орудия как можно дальше вперед, чтобы они стали «корсетом» на прямой наводке против возможных вражеских ударов.
Все предыдущие дни, как и сегодня, над нами постоянно проносились соединения «штук», пикировали над городом, усиливая уверенность и чувство безопасности у войск. Несколько раз бомбы уже разрывались в опасной близости от наших основных сил, у нас были потери и это вынудило послать вверх предупредительное донесение. После проведения разведки и выявления возможности перевода через пути противотанковых пушек в 14.15 оба батальона перешли в атаку и по каменному спуску ринулись прямо в путаницу железнодорожных вагонов. Я видел, как наших солдат еще на спуске сопровождает одно штурмовое орудие, и прошептал им пожелание еще сегодня дойти до Волги и закончить на этом наше наступление. Все так и получилось. Полк прорвался через железнодорожные составы.
И тут же обрушились наши «штуки»! В первых рядах быстро стали пускать фиолетовые дымы, как опознавательные знаки. У нас уже потерь от «штук» было больше, чем от противника.
Удар «штук» загнал русских в ямы, но, к сожалению, коснулся и наших людей. Мюнх и Добберкау, ротные командиры и бойцы рвались вперед, а после них советские солдаты снова вылезали из своих подвалов. Оба бравых батальона, Добберкау, Мюнх и их удивительные бойцы прогнали депрессию от налета «штук» (что могут оценить только те, кто подобное пережил).
На полковом КП я отдавал какие-то распоряжения насчет флангового прикрытия, когда была принята радиограмма от обоих батальонов:
«15.15 Волга достигнута!» В тоже мгновение доклад: «Телефонная связь с дивизией установлена!». Я передаю донесение лично: «194-й гренадерский полк в 15.15 достиг Волги!» На другом конце провода подполковник фон Белов: «Что, как, простите? Простите, господин подполковник, еще раз!» Я повторяю, кладу трубку, делаю заметки для временного приказа на оборону, а также для поздравительного дневного приказа с благодарностью солдатам 194-го полка за их сверхчеловеческие усилия!
Мой радикальный стремительный удар уже начинал беспокоить меня тем, что русские в любой момент могли оказаться в нашем тылу. Для обороны на каждой из 14 поперечных улиц нужно было выставить по одной полевой гаубице с пулеметами и карабинами артиллерийских расчетов. Это привело к нужному результату и установило спокойствие далеко в глубине нашего тыла.
Тем не менее, атака пока еще не закончилась, русские угнездились на обрывистом берегу Волги и особенно ожесточенно сражались на одной пристани.
Хотя относительно сбросов бомб с наших самолетов вблизи войск уже несколько раз поднимался вопрос, один немецкий самолет снова сбросил бомбы на пристань и попал не только по русским, но и по нашим бойцам, причинив потери. После этого эта пристань, как и весь берег перед нашей полосой, был очищен от русских.
Теперь я был хозяином центра Сталинграда.
Мои меры против сбросов бомб без согласования с пехотными командирами не помешали тому, чтобы позже одна тяжелая немецкая бомба угодила в многоэтажное большое здание, в подвале которого расположился батальонный штаб Мюнха, и разрушила все вокруг, оставив в целости только этот самый подвал.
Одному командиру Люфтваффе, который потом посетил мой командный пункт, я завил: «Никаких больше бомб в радиусе моей боевой зоны! Если уж вам так неймется – сбрасывайте тогда колбасу и шоколадки!»
Этот командир, за плечами которого тоже была тяжелая борьба за Сталинград, решительно отверг мои слова и ответил: «Ну и что тут скажешь после того, как мы день и ночь все тут засыпали бомбами, непрерывно летали и защищали вас с воздуха.»
Да уж, мы понимали друг друга.
То, что, несмотря на это, мои люди не поддались панике и сохранили хороший боевой дух – это очередная славная страница в истории немецких солдат в Сталинграде!
Tags: 71 id, август 1942, октябрь 1942, сентябрь 1942
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment