nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

Г.Зелле. Трагедия Сталинграда (3)

Начальник штаба правильно понял вражеский замысел , только ошибся со временем начала наступления. Бросок к нашему горлу состоялся…

События развивались стремительно. Уже 12 января был потерян Питомник, причем без очевидной причины. При его оставлении разыгрывались ранее невиданные сцены, в которых не было и намека на поддержание порядка, причем никаких русских даже и близко еще не было. Воздух был наполнен паническими настроениями, как это всегда бывает, когда наземный персонал Люфтваффе или солдаты тыловых служб попадают в щекотливое положение. Все обратилось в дикое бегство в тыл, не было никакого внутреннего порядка, не было ничего, кроме панической попытки спасти себя. Открылись врата хаоса, разум исчез, безраздельно господствовали только поиски путей спасения собственной жизни, - вот какие сцены стоят до сих пор перед глазами. Любая попытка как-то отрегулировать этот поток тут же подавлялась со всей яростью, любой, кто пытался ему противостоять – был просто опрокинут и раздавлен на земле. Начальник штаба бушевал и слал гневные радиограммы с требованием снова вернуться на аэродром.
Не было никаких сомнений, что нам конец. Мы просто медленно рыли себе могилу. Над нами уже была занесена крышка гроба. Я разыскал командира XI армейского корпуса, генерала пехоты Штреккера, которого знал еще с мирного времени и которому очень симпатизировал. Войска его боготворили, у него был свой особенный стиль командования, которому люди охотно подчинялись. Его командный пункт стоял южнее Гончара. Сам генерал был в бункере своего начальника штаба, полковника генерального штаба Гросскурта, и встретил меня с немым вопросом во взгляде. «Так, здесь вы можете говорить открыто, что у вас?» - «Конец Германии, мой генерал…» - «Хоть какое-то свободное слово среди всего окружающего». Мы перешли в его бункер и остались наедине. «Что Вы собираетесь сделать потом?» - «Сложно ответить, возможно, я сам в себя выстрелю.» - «У меня такой же план, если обстоятельства не оставят другого. Но Вы должны знать, что командующий нам это запретил.» - «Да, я знаю, господин генерал, но в таком положении как у нас, командующий не может нам что-либо запретить. Фраза, что последнюю пулю нужно оставить для врага, а не для себя – не более чем пустая романтика, которая здесь неуместна.» - «Вы думаете это будет продолжаться и дальше, пока у нас хватит сил?» - «Я думаю, что должно быть принято одно очень важное и правильное решение, которое пойдет против всех устоявшихся догм. Экстраординарная ситуация может быть разрешена только экстраординарными средствами. Мы находимся в положении, не имеющем примера во всей мировой военной истории.» Генерал молчал, его глаза были устремлены вдаль: «Как тяжело принять такую ответственность. Знание и долг здесь жестко противостоят друг другу. Послушное исполнение приказов убивает армию. А может быть, вы и правы, я тоже чувствую это, что мы не обязаны больше прислушиваться…» - «Это наше непроизвольное подсознательное ощущение, господин генерал, и есть решение. Здесь, в Сталинграде, любой отвечающий за своих солдат командир больше не может вести себя как образцово послушная и несамостоятельная фигура. Господину генералу еще нужно посмотреть на потрясающие картины происходящего, чтобы понять, что долг связывает не только других, но и себя для других. И еще совесть внутри каждого. Наша совесть должна неподкупно оценивать вещи, задавать вопрос об их смысле, их важности и их необходимости. Но кто же первый даст такой знак?» Мы стояли друг перед другом и долго смотрели в глаза…
Из информации по обстановке, которую нам по радио присылала группа армий, мы знали, что немецкий фронт был отодвинут от нас русским наступлением примерно на 350 км. Для воздушного снабжения это стало иметь решающее значение: те немногие самолеты, которые еще могли долетать до нас, не могли сопровождаться истребителями, дальность действия которых была ограничена их запасом горючего. Беззащитные транспортники становились легкой добычей русских истребителей, и их число уменьшалось еще больше. 350 км… мы были словно остров посреди бушующего шторма, чьи волны перехлестывали через его небольшую поверхность. Германия была далеко, мы ее увидим еще нескоро, возможно уже никогда… Но остались товарищи. Границы между нами исчезли, звания потеряли значение, мы старались держаться вместе и плотнее, согреваясь чувством внутреннего единства. Несмотря на это, появлялись признаки ужасного истощения. Один из нас внутренне сдался; он все время сидел в углу бункера и больше не принимал участия в беседах и не обращал ни на что внимания; его голова была опущена на руки, глаза тупо смотрели перед собой. Случилось первое самоубийство. Ужасная участь, неотвратимо приближающаяся, нависла над нами тяжким грузом. Мы сами себя спрашивали, когда «это» уже сделать… Даже Адам отбрасывал в сторону свой неизменный оптимизм, когда говорил с презрением о дилетантах из Ангербурга: «Я говорю тебе, нас здесь осталось еще 150 тысяч, и все эти 150 тысяч они запишут в государственные изменники, если уже не записали.» - «Государственный изменник может относиться только к человеку, который стал на путь преступления, это неправильное выражение, ты пока что еще адъютант командующего, вот что еще пока происходит.» Примерно то же самое сказал мне и ван Хофен: «Я точно не знаю, но вроде вы пользуетесь доверием командующего, скажите ему, что все ясно мыслящие головы считают, что есть единственный выход – капитуляция.» Я пошел к нему, его глаза были устремлены глубоко в пустоту. Я подошел и сказал. Он в нескольких словах ответил отказом, я замолчал и ушел…
Потом из Гумрака улетал курьерский самолет, который забирал почту. Мы запаковали наши обручальные кольца, прочие личные вещи и отдали их в «главное бюро». 16 января армия переместила свой командный пункт, район северо-западнее Гумрака стал для нас небезопасен. Мы заехали на прежний КП 71-й дивизии (генерал-лейтенант фон Хартманн), чьи бункеры располагались в балке юго-западнее Сталинграда. Нам там было вполне уютно. Сама же дивизия переместилась в сам город.
Русские наступали с севера, запада и юга, с танками и без них. Остановить их было нечем. У нас уже даже не было солдат, только изможденные, внутренне сломленные, голодные и замершие, еле передвигающиеся человеческие развалины. Вот что осталось от армии, которая несколько месяцев назад громила и отбрасывала врага через Донец и Оскол, через Чир и Дон. Все ее гордые дивизии сгорели дотла: 44-я, 71-я, 76-я, 295-я, 305-я, 100-я егерская, 376-я, 384-я, 389-я, 3-я, 29-я и 60-я моторизованные, 14-я, 16-я и 24-я танковые, их боевой дух был также гол, как запасы снарядов для тяжелого вооружения. Канонада их пушек и гаубиц больше не гремела, молчали минометы и пехотные орудия, зенитки не могли воспрепятствовать русским «мартинбомберам» (Martinbomber) бомбить со смешных высот и спортивно охотиться за человеческими целями. Только пулеметные очереди еще напоминали противнику, что мы еще немного живы. Его батареи занимали огневые позиции прямо у нас на глазах, пехота разворачивала боевые порядки без единого противодействия. Потом враг открывал огонь по нашим предполагаемым позициям, по любым видным серым группкам или полоскам. Любая шальная пуля или осколок теперь означали мучительную смерть на морозе. Так было у Гончара и у Городища, у Воропоново и Басаргино, так было, когда вражеские танки по голой степи прорвались из долины Россошки к Питомнику. Без задержек русские выполняли свои дневные задачи. «Это бойня, а не сражение..» Сердце бешено стучало, стараясь унять боль от бессилия, подпрыгивая до горла. Проклятье, трижды проклятье… Люди плакали и ползли по плоской белой равнине, проклиная небеса и землю… - Голгофа? Здесь на кресте была распята целая армия.
Наша большая радиостанция потребляла слишком много топлива. Из-за этого ее уничтожили. Теперь прямая связь с Восточной Пруссией стала невозможной. Связь у нас осталась только с группой армий «Дон». Мы стали строить планы, что делать в преддверии быстрого конца. Некоторые собирались, взяв с собой сэкономленную еду, переправиться через Волгу и уйти на юг, к Каспийскому морю, чтобы оттуда добраться до 1-й танковой и 17-й армий на Тереке и Кавказе. Многие решались на ночной прорыв на запад. Мы больше не брились, подбирали русскую униформу, которая могла бы нас немного замаскировать. Русские «Matkas», которые работали на кухне штаба армии, хотели сопровождать нас в этом приключенческом марше, показывая путь через степи. Немецкий фронт был в 400 км от нас. На западе для нас еще горела искра свободы, и мы хотели рискнуть.
Командующий послал меня получить данные по обстановке в IV армейский корпус, который располагался недалеко от южного пригорода, в балке Ельшанка. После того, как машина переехала через линию железной дороги Калач-Сталинград, которая проходила по оврагу, стремящемуся к Волге, мы увидели лабиринт городских развалин, контуры которых, как ножи, устремлялась в небо. Что здесь будет через 8 или 40 дней? Будем ли мы вместе с остальными пленными расчищать улицы от завалов, отвезут ли нас в Москву, Горький, Мурманск или за Урал прямо в Сибирь? Скоро все станет понятно. На командном пункте корпуса я встретил подполковника генерального штаба Кроме, которого хорошо знал с тех времен, когда он был начальником разведки X армейского корпуса в Гамбурге. Там же был генерал-лейтенант Пфеффер (раньше начальник артиллерии XX корпуса в Гамбурге), который сейчас принял IV корпус после того, как генерал инженерных войск Йенекке в первой половине дня попал под сильную бомбежку и получил ранение в голову и плечо. Сейчас он лежал на деревянных нарах за полутемной перегородкой. Мы долго разговаривали между собой. Йенекке и Пфеффер собирались разрозненными группами предпринять прорыв в запад-юго-западном направлении, где, по их мнению, русский фронт был не столь плотным. Они уверенно говорили, что примыкающий с севера корпус имеет такой же план, и просили меня довести их мысли до командующего, чтобы он обсудил их на совещании с командирами других корпусов.
После своего возвращения я доложил ситуацию командующему и начальнику штаба армии. На совещании выяснилось, что северо-западный и северный боевые участки выступают против указанного предложения, так как их войска не смогли бы незаметно оторваться от противника и провести соответствующую подготовку. Их физическое и моральное состояние также не давали повода говорить об этом. Поскольку все должны были разделить одну судьбу, это предложение было отклонено. Командующий сказал решил так: уже слишком поздно.
Высшие инстанции еще раз дали о себе знать: на армию обрушился град повышений. Командующий получил звание генерал-полковника, Хайтц и начальник штаба стали генерал-лейтенантами, Эльхлепп полковником. В процессе было также мое повышение до генерала, как сказал мне Адам. Мы только качали головой на это. Может кто-то хотел таким образом успокоить свою совесть? Это была просто безвкусица огромных масштабов.
Ко мне пришел мой денщик Блюхер: «Все нормально, господин полковник, на черной доске в комендатуре в Гумраке написано, что две немецких танковых армии стоят прямо у Калача» - «Ну-ну, а ты сам это видел?» - «Нет. Один земляк мне рассказал про это, он видел.» - «Ну, теперь понятно…» Гумрак был уже давно разбит в крошку, никакой комендатуры с черной доской там не было. Так, скорее всего, люди пытались себя утешить и придать себе мужества…
Я встретил командующего на половине пути на подъеме, который шел из главной балки. Горе и заботы наложили свой след на его лицо. Его высокая и прямая фигура легко поднималась вверх. Он остановился и поздоровался со мной за руку. «Что скажете?» - «Ничего другого, кроме того, что думают некоторые господа из штаба.» - «И что же?» - «Господин генерал-полковник не прислушивался к ним. Решающий момент был упущен. Господин генерал-полковник еще в ноябре мог сказать: Я иду на прорыв с Шестой армией. Так нужно моей армии. После битвы, мой фюрер, я объясню вам. Господин генерал-полковник тогда бы мог стать неким Йорком современности…» Он долго смотрел на меня, потом положил свою левую руку на мое правое плечо и ответил: «Я знаю, что военная история уже вынесла мне приговор.»
Я долго потрясенно смотрел ему .Этот ответ навсегда остался со мной. Что мог сделать этот умный, высокопрофессиональный и рыцарственный офицер генерального штаба, и что тут сказать. Как могло его сознание выносить это – достичь со своей армией величайших успехов и в самый кульминационный момент своей жизни быть преданным чрезвычайными обстоятельствами, с которыми ни его совесть, ни его армия не смогла справиться…
Остается добавить, что, вопреки широко распространенному мнению, командующий ни на один час не покидал «крепость». Он только раз лично докладывал Гитлеру, когда тот сам один раз посетил нас в Сталинграде.( ??)
Начальник штаба планировал одним мощным усилием заставить русских остановиться перед вратами Сталинграда. Для этого войска должны выставить заслон восточнее Питомника и занять оборону, используя балки, складки местности, разбитые окопы и проведя шанцевые работы. Для этого снова были назначены полностью обескровленные войска VIII армейского корпуса. Мне было поручено провести трассировку «позиций» в снежной пустыне и доставить туда последний имеющийся землеройный инструмент со спокойных участков в Сталинграде. Я поехал в город и сначала «мобилизовал» через размещенные здесь саперные батальоны все оставшиеся лопаты и кирки. Потом два грузовика, забитые инструментом с кучкой саперов, поехали в степь прокладывать трассу: через каждые 50-60 шагов выставлялся один сапер, который в мерцающей русской ночи казался похожим на привидение. На этот участок, пошатываясь, брели остатки войск, голодные, внутренне сломленные и потерявшие надежду. «И придет день, когда сроки исполнятся… Мне было, что стоял я под небесами, горящими огненными знакам»


«За что, за что все это?»

Везде царило полное безумие. Теперь потерь не было, не было «жертв», были только дезертиры и преступники. Снова возникал тот же мучительный вопрос: кто здесь судьбоносный режиссер, чья здесь вина, умышленная или по халатности? Никто из нас не мог сказать первым: больше ничего не будет, это вина, большая вина, разве не я был этим безумцем? Разве мы были невиновны просто потому, что ничего не делали, хотя и все видели, только думали? Стали ли мы преступниками, выполняя приказ? Если искусство управления современной войной оперирует на грани человеческих возможностей, то переход через их границы не приносит победы, только уничтожения. Здесь же эти границы были перейдены тысячекратно.
По вечерам мы кое-как добирались до наших бункеров. Мысли были только о последнем письме домой. У нас еще бывали счастливые случаи, когда почта забиралась самолетами. Отдельные машины еще приземлялись на аэродроме Гумрак, большинство же сбрасывали «бомбы снабжения» с воздуха. На них тут же набрасывались бродячие солдаты и мгновенно набивали до краев свои пустые желудки. Хотя бы раз побыть сытым… Вот так и сидели мы с мои денщиком в углу бункера, мучаясь от полной неопределенности ближайшего будущего. Его глаза как-будто погасли, его лицо несло печать полного морального опустошения. Он сказал: «Я уже написал письмо с завещанием, еще несколько дней назад. Мы не вернемся больше домой…» Письмо было подписано: павший за Германию у Сталинграда… Коротко и без всяких ужимок. Но кто есть сегодня Германия? Ты, я, мы все, те, кто есть и те, кто придет… Но мы, мы, которые не хотели этой войны, мы тихо и молча, без внутренних переживаний, вступили в нее. Это была и это есть война партий, безумца против безумца, каждый из которых поставил себя на место Бога и Отечества. Мои мысли вернулись в 13 февраля 1939, когда он в Королевской опере рассадил по разным местам командующих войск, чтобы показать всем, что он и только он имеет право говорить за немецкий народ и решать свои вопросы его вооруженными силами.
Я захотел переговорить с полковником генерального штаба Клаузиусом, начальником штаба LI армейского корпуса, чей КП лежал всего в 100 метрах от нас. Начиная с зимы 1941-42, мы часто тесно общались, и он был мне известен своей тайной фрондой. Перед входом в бункер стояла пара лыж. В самом бункере, к своему удивлению я встретил не Клаузиуса, а командира корпуса генерала фон Зейдлица. Он пригласил меня остаться, когда-то очень давно мы с ним служили вместе в одном корпусе. Так, что, самой собой, я остался. Генерал возбужденно мерил шагами просторный бункер туда и сюда. Он знал, что может говорить открыто. Он в самых острых выражениях стал высказывать мне один за другим свои выстраданные замечания относительно дилетантства верховного командования, партийной лояльности как важнейшего критерия военных показателей, преступного хаоса, который был бы невозможен при другом решении. Его голубые глаза блестели:
«За Германию, против Гитлера, нам нужно принять решение ради всего нашего народа.»
(Я знаю, мне могут противопоставить, что этот человек был предателем, глупцом и слепцом, но никто не знает всех обстоятельств и характера этого исторического фатума.)
«Я уже несколько месяцев здесь пытаюсь добиться ясности. Я меня есть уже опыт окружения – Холм. Однако все рушится одним человеком – начальником штаба. Если бы только у Паулюса был другой начальник штаба, а не этот холодный и специфичный выскочка, который не понимает фронта и не может правильно вести себя, ибо всего год как занимает пост штабного офицера. Теперь, когда все потеряно, это заметил даже Шмидт…»
Я был совершенно поражен речью этого человека. Но он был прав, тысячу раз прав. Здесь было или все – или ничего, или-или. Таков закон этой земли, ее тайна, она высасывает наши силы также, как сотни и тысячи лет назад. Разве судьбы великих завоевателей Карла XII или Наполеона не были нам предостережением? Теперь уже слишком поздно, вся армия постепенно погружается в безумие и погибает. Но только ли наша армия? – подумал я вдруг потрясенно.
22 (20?) января нас посетили майор-инженер Лехтенберг и штаб-цальмейстер Хасслер из моего старого батальона. Они стояли на Волге, и до них пока не дошла волна русского наступления. У них не было понимания масштаба трагедии, о бесконечных потоках крови на севере, западе и юге, багряные разрывы и облака выброшенного снега пока были скрыты от них последней пеленой. Хасслер был преисполнен неизменного оптимизма и считал счастливый исход для нас вполне возможным. «Тогда мы все пришьем себе Сталинградские щиты» , - шутил он и делал предложения по их внешнему виду. Лехтенберг был менее уверен. Фрикке рассказывал о своей молодой жене и превосходном отпуске, который он пережил еще в ноябре-декабре в Вильгельмсхафене. «Вот это было время, господин полковник!» - и его глаза покрывались мечтательной поволокой… «Но я туда вернусь, даже если мне для этого придется прошагать через всю Сибирь», - стоявший на тумбочке перед ним полевой телефонный аппарат зазвонил и он взял трубку: «Так точно, слушаюсь», - и передал ее мне. «Адам у аппарата. Ты вылетаешь завтра в качестве курьера.» - «Да, хорошо, а когда обратно?» - «Парень, никогда, вообще никогда, ты остаешься там… Командующий и начальник штаба завтра утром в 10 хотели с тобой переговорить.» Я был как-будто оглушен… Но я не мог тут все бросить… Это невозможно, а как же остальные? Блок медленно опускался, и сердце перестало колотиться. Наступила холодная и ясная трезвость рассудка, а с ним пробудилось и чувство необъяснимого внутреннего освобождения. Оно тихо отразилось в глазах Линдена (майор и командир одного батальона, разбитого в треугольнике Дон-Чир). «Если бы тогда не он… Он здесь не нужен…» Болезнь, подхваченная в котле, внутренне истощила его. Все в бункере стали писать письма, которые я должен был взять с собой.
Когда я следующим утром паковал свой скудный чемоданчик, ко мне подошел Блюхер: «Господин полковник, у меня дома жена и двое детей…», - далее он не смог ничего сказать из-за неостановимых рыданий. «Я знаю, Блюхер, я знаю. Ничего тебе не обещаю, но в Гумрак ты поедешь вместе со мной, свой ранец возьми с собой». В его глазах засветилась слабая надежда.
Я пошел в главную балку, сначала к Адаму, но у него, к сожалению, было мало времени, так как ему нужно было отправляться на поиски временной посадочной площадки. Гумрак уже находился под огнем русской артиллерии. Затем я последний раз увиделся с командующим. Я доложил об убытии. «Езжайте с Богом, и постарайтесь позаботиться, чтобы командование Вермахта узнало о реальной ситуации здесь.» Так, без письменной части, устно, он произнес свой уничтожающий приговор Верховному командованию. Слова мне дались тяжело: « В этот час, господин генерал-полковник, я хочу сказать только, что могильный крест над нашей армией не может стать знаком смерти для всей Германии.» Командующий переспросил и возразил, что я слишком вижу все в черном цвете. «Я прошу, господин генерал-полковник, вспомнить наш разговор, когда все это пройдет.»
Вид начальника штаба меня поразил. Что случилось, земля провалилась? В его внешнем виде больше не было и следа от деловой и уверенной выдержки, которой он всегда отличался. Он был небрит, его большие голубые глаза словно потухли. С ним я разговаривал дольше. Он попрощался со мной словами: «Скажите всем, с кем вам придется, что 6-я армия была предана с самого верха и брошена как иголка в стежке!» Если бы это понимание у него было 2 или 3 месяца назад, возможно многие и многие слезы в Германии не были бы пролиты. Теперь же занавес уже опускался. Все свершилось…
Гауптманн Фрикке сопровождал меня с Блюхером на аэродром. Его выдержка до последнего была образцовой, мужественной и твердой. Он, как мог, скрывал свои внутренние чувства. Мне причиняло почти физическую боль то, что я не мог взять его с собой. Вдоль дороги лежало особенно много румынских солдат, остатки 1-й кавалерийской и 20-й пехотной дивизий. Среди мертвых и умирающих были еще живые, обессилевшие и беспомощные, обмороженные и раненые, с отметками тифа. Мне навсегда запомнилось это потрясающее зрелище, увиденное мною во время моей последней поездки по этому проклятому судьбой месту.
Начальником аэродрома был полковник Розенфельд, ранее известный полицейский боксер. До наступления полной темноты, как он мне объяснил, появления самолетов ждать не стоило, и вообще, смогут ли они приземлиться – было под вопросом. Я передал ему подписанный начальником штаба пропуск на вылет. Темноту я дожидался в одном сомнительного вида бункере; он был переполнен людьми и кишел вшами. Но в нем было тепло. В бункер зашел один молодой солдат и стал спрашивать, не знает ли кто, куда ушла его дивизия; никто не мог ему дать ответ. Тогда обратился к одному из нас с вопросом: «Господин священник, как вы думаете, Бог в курсе того, что здесь происходит?» - «Да, и если на то будет воля Господня, мы все здесь умрем. Он скажет свое последнее Слово деяниям человека, но это слово может не быть «Да». И если мы отречемся в этот последний час, то не предстанем перед ним со своими помыслами и делами», - так ответил священник, и я был удивлен его мыслям. Еще долго я размышлял о том, что он сказал. Без смысла ничего не может быть в этом мире… Если над Германией зайдет солнце и погаснут звезды, какая разница будет, какое у нас звание. Если народ не заплатит то, что нужно, он будет принужден к этому. Час проверки настал, ответы скрываются в водовороте поисков тайного смысла, а от нас требуется искупление. Только тогда для нас откроются новые пути, а потерянная и растоптанная немецкая душа снова возродится…
Когда аэродром погрузился во тьму, мы вылезли из бункера. Невдалеке вспыхивали блики выстрелов из стволов русских пушек. Разрывы ложились вокруг нас. До нас доходили ледяные взрывные волны. Мы находились недалеко от начала расчищенной взлетно-посадочной полосы. Неожиданно мы услышали приближающийся грохот мотора, который тут же снова удалился. Самолет кружил над полем. За секунду из дымной пелены появился силуэт Ю-52, который заходил на посадку и вскоре подрулил прямо к нам. Пилот вылез из кабины, моторы продолжали работать на холостом ходу из-за сильного холода. Откуда-то появились люди, с ними был и мой Блюхер, и принялись за разгрузку. Это было продовольствие, три бочки горючего и несколько 15-см снарядов. Потом появились раненые и больные из Сталинграда и Гумрака. Их были сотни, в их глазах светилась жажда жизни, обещание свободы, и одновременный страх, поскольку в самолет могло вместиться не более 16-20 человек. Людская стена приблизилась и полезла на самолет. Каждый хотел улететь. Я отыскивал тяжелораненых, у которых был с собой пропуск, подписанный начальником медицинской службы армии. Перед этим я кивком разрешил Блюхеру залезть в грузовой отсек. Двери кабины закрылись, мотор взревел. Длинными прыжками машина перескакивала через сугробы, затем оторвалась от земли. На сердце стало легко… Внизу блеснул всполох из ствола русской пушки, разрывы были уже под нами, за нами. Тлеющие огни потерялись в ночной тьме. Быстро мы набрали высоту 1800 метров. Мы летели на свободу, мы летели на запад…

Tags: pioniere, schroeter, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments