nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

Г.Зелле. Трагедия Сталинграда (2)

19 ноября 1942. Начало русского генерального наступления

Мы снова донимали Верховное командование, просили и предупреждали. .. Однако уже было слишком поздно… Все началось рано утром 19 ноября… Русская артиллерия рвала и метала, затем обрушились танки, точно как и предполагалось, прорвались глубоко вперед со своих исходных рубежей на юг в излучину Дона, к долине Лиски. Румынские войска, у которых не было ни единого шанса против танкового удара, были раздавлены. Все, кто смог спастись, в дикой панике устремились в тыл. Немного спасало то, что левофланговая дивизия армия стояла, словно скала среди шторма. Фланг XI армейского корпуса повис в воздухе и из-за паники румынских дивизий оказался открыт на всю свою глубину. Неотвратимым последствием этого стал отход XI армейского корпуса Штреккера и частей VIII армейского корпуса (генерал артиллерии Хайтц), расположенных на этой стороне Дона , с целью занятия главной линии обороны по восточному берегу реки. Начальник штаба армии, генерал-майор Шмидт, позвонил мне и спросил, есть ли у меня какие-то резервы, чтобы отправить их в заслон и поддержать разваливающийся фронт. Я вынужден был отказать и тешить только тем, что пока масштаб прорыва точно неизвестен, и что похожая ситуация была в начале года под Харьковом, которая потом увенчалась блестящей победой в операции «Фредерикус II». Сравнение неудачное, ответил начальник штаба армии, тогда у нас были только немецкие соединения.
Предпринятый контрудар силами подготовленных 14-й и 22-й танковых дивизий XXXXVIII танкового корпуса (генерал-лейтенант Гейм) не смог остановить прорыв, в первую очередь, по причине нашей слабости и многократного вражеского превосходства. Однако и тут Гитлер снова отыскал «виновного». Гейм, который, якобы, выступил слишком поздно, был снят с должности и отправлен в Моабит. Весь офицерский корпус воспринял это несправедливое действие с таким же негодованием, как и несколько месяцев до того случай с генерал-лейтенантом графом Шпонек. Назревала Фронда…
В середине дня 20 ноября русские головные танки в долине Лиски у Гурьева и южнее уже вышли на уровень нашего командного пункта (с конца августа – Голубинка на Дону). Подвижные соединения противника также перешли в наступление из района южнее Бекетовки. Мы не понимали, почему начальник штаба так поздно приказал переместить штаб в Нижне-Чирскую. Когда во второй половине дня 20.11 мы выступили маршем, то обстановка за несколько часов уже ухудшилась настолько, что у нас уже не получилось бы достигнуть Нижне-Чирской на западном берегу Дона. Мы поехали на север по «трассе донских высот», встретив на пути дикую мешанину из танков, боевых и транспортных машин всех типов. Когда гауптманн доктор Готтцманн, ближайший сотрудник моего штаба, вылез из легкового автомобиля, то попал под гусеницы одного танка. Его правая рука была размолота, через несколько дней он скончался. Мы переправились через Дон по тяжелому временному мосту у Перепольного. В Песковатке, где находился генерал Хайтц (VIII армейский корпус) со своим штабом, я на несколько часов остановился в 413-м полковом саперном штабе у полковника Шиллинга. Потом мы поехали в южном направлении по холодной белоснежной степной бесконечности, руководствуясь скорее инстинктом, чем картой. Когда между 16.00 и 17.00 мы наткнулись на одно маленькое поселение, то сделали там остановку, чтобы немного согреться. Я замерз до внутренностей и стучал зубами. Затем внутри начало постепенно нарастать какое-то страшное предчувствие. Среди домиков стояла колонна хлебопекарной роты. Народ там ничего не знал, у нас тоже не было оснований их пугать. С нами поделились вкусным теплым хлебом. В утренних сумерках мы проехали по мосту через Дон у Верхне-Чирской. Через полтора часа после нашего отъезда на месте нашей стоянки появилась русская кавалерия. Она соединилась с авангардом русского танкового клина у Калача и захватила там построенный нами высотный временный мост, который по трагической случайности не был уничтожен.
Кольцо окружения вокруг 6-й армии закрылось.
320 000 немецких солдат, включая несколько тысяч румын и русских «хиви» (добровольных помощников)оказались в котле между Волгой и Доном, внезапно названному «крепостью Сталинград» в одном высочайшем приказе. Слово «крепость» безусловно, было призвано создать впечатление в народе, что армия занимает по всему периметру подготовленную и хорошо обустроенную цепь крепостных укреплений. Это, конечно же, было совсем не так; для этого не хватало ни людей, ни материальных ресурсов.
В Нижне-Чирской мы не встретили командующего, начальника штаба и начальника оперативного отдела армии (подполковник генерального штаба Эльхлепп). Они уже вылетели в котел. Мы должны были последовать за ними. Полковник Адам (адъютант) и я, однако, получили другую задачу от немецкого начальника штаба 3-й румынской армии, полковника генерального штаба Венка. Нам удалось, с помощью лихорадочно сколоченных подразделений, получивших высокопарное название «боевые группы», в неописуемо тяжелых боях, предотвратить ожидавшийся прорыв крупных русских танковых сил на юг к Ростову.
После Рождества я, согласно полученного приказа, доложил о своем прибытии в группе армий Манштейна, штаб которой тогда находился в Новочеркасске. Я наедине пообщался с хорошо мне известным еще с мирного времени начальником оперативного отдела, полковником генерального штаба Буссе, холодной и ясной головой. Он сказал о Манштейне: «Когда бы я не попросил его снова развязать нам руки в управлении войсками, он снова расстелется перед Гитлером. Мы уже не штаб группы армий, просто слепые исполнители приказов.»
«Да. Но, Буссе, что насчет Сталинграда? Мы же не может просто взять и бросить 6-й армию сдохнуть?» - «Мы снимаем одну дивизию за другой прямо с железной дороги и бросаем их затыкать многочисленные дыры у Морозовской, чтобы остановить мощные и опасные русские прорывы. Тоже самое происходит везде, от Воронежа до сюда и до Черного моря. Мы делаем действительно все, что в человеческих силах, и находимся в полной зависимости от того, какие силы новые силы нам может передать ОКХ.»
На тот момент у меня еще была некоторая надежда на хороший исход. Ничего подобного еще не случалось в мировой военной истории, и я не мог себе представить, чтобы такая большая и храбрая армия могла просто так погибнуть.
У генерала-начальника саперных войск группы армий, настроение было двоякое. Абсолютно критично был настроен обер-квартирмейстер, знакомый мне полковник генерального штаба Финкх. Сам он ничего особенного не сказал, но один старый офицер из его штаба передал мне слова его молитвы: «Господи боже, я не могу себе сделать упрека и я не выбирал преступника. Я говорю Тебе, что он преступник. Я знаю и что все его общество наверху такое же.»
Он не отрекся от своей родины на Шпрее. Такие разговоры в то время еще были возможны между старыми офицерами. Финкх и тот офицер оба закончили свою жизнь после 20 июля 1944 на виселице.
Я вылетел в Сталинград на Хе-111 с гауптманном Фрикке (моим адъютантом, который только что прибыл из отпуска на Родину, где женился) и моим денщиком Отто Блюхером. Полет длился не час с четвертью, а свыше трех часов. Мы попали в полосу снегопада, в которой не работало радио, и были вынуждены из-за этого подняться на высоту свыше 4000 метров. Уши были невыносимо заложены, без кислородных масок нам было очень плохо. Потом мы совершили 14-секундное пикирование на аэродром Питомник и приземлились. Здесь уже стояло довольно много разбитых самолетов, малорадостное зрелище. Особенно выделялись два четырехмоторных «Фокке-Вульфа» «Кондор».
На командном пункте я встретил очень сердечный прием. Болььше всего ждали, что я принес с собой обнадеживающие вести о планах по деблокированию силами многочисленных подготовленных дивизий. Я был вынужден разочаровать. Особенные надежды питал генерал-майор Шмидт, начальник штаба армии, который был просто убит моими словами. «Знамя больше не будет поднято, мой друг.» - «Не знаю, господин генерал, небольшая искра надежды еще есть.»
Волжская степь превратилась в просто бесконечную снежную пустыню. На Волге, возле балки 604-го полкового саперного штаба, где мы с Фрикке и Блюхером нашли себе пристанище, располагался чудовищных размеров автопарк. Плотными рядами, под белыми маскировочными сетями, в снег были вкопаны многие сотни немецких автомашин всех типов. Это уже был не парк, а просто кладбище автомобилей, упорядоченная массовая могила. Массовая могила (Massengrab)… Сталинград… в этих словах была некая внутренняя симфония.
Полковник фон Штиотта, командир 604-го штаба, был серьезно болен, он неподвижно страдал на своей кровати. Я позаботился о его эвакуации, связавшись по этому вопросу с начальником медицинской службы армии генерал-врачом доктором Ринольди. Только он мог распоряжаться судьбой больных и раненых.
Русские пока еще не атаковали «крепостные стены», их главное оперативное направление лежало где-то в другом месте, северо-западнее от нас, между Доном и Донцом, где их дивизии наступали на широком фронте.
В последующие дни я был проинформирован начальником оперативного отдела армии, подполковником Эльхлеппом, и адъютантом, моим приятелем, полковником Адамом, который прилетел передо мной, в чем же заключается значение нашего окружения. В сражении на Чире я не слышал ничего хорошего, да и вообще мы там были полностью отрезаны от внешнего мира.



ОКХ запрещает прорыв 6-й армии

Сразу же после своего приземления в Питомнике 21 ноября 1942, генерал Паулюс собрал командиров корпусов – генералов Хайтца (VIII корпус), Штреккера (XI корпус), Хубе (XIV танковый корпус), фон Зейдлица (LI корпус) и Йенекке (IV корпус), чтобы обсудить с ними обстановку и принять решение. Армия оказалась в кольце, линия которого проходила примерно следующим образом: Сталинград-Рынок-Орловка-ст.Конная -южнее Котлубани-восточнее Вертячего-восточнее Песковатки-западнее Дмитриевки-западнее Мариновки-Цыбенко-Сталинград-юг. Положение ни в коем случае не было безнадежным. Решение было ясным: разорвать кольцо. Оно нашло свое отражение в приказе, который по радио был передан на согласование в ОКХ. Он был составлен в довольно формальной форме, поскольку в его согласовании никто не сомневался:
«6-я армия, после сосредоточения крупных сил в юго-западном углу кольца окружения, переходит в наступление с целью: прорыв и установление соединение с немецкими войсками, ведущими бои в излучине Дона и Чира. На прорыв направляются танковые силы всех соединений. Все ненужное имущество уничтожается.»
Марш начался. 220 ходовых танков были полностью заправлены и заполнены боекомплектом и заняли исходные позиции. Никакой конкретной оперативной цели не было, просто с боем вырваться на свободу. Это желание подпитывало наступательный порыв и боевой дух. 23 ноября пришел ответ из ОКХ:
«6-я армия остается в крепости, занимает оборону и дожидается деблокирования.»
Этот приказ произвел эффект разорвавшейся бомбы, похоронив все надежды и планы. Что теперь делать? Повиноваться… Только Зейдлиц выступил против, он был за прорыв любой ценой, вопреки этому непонятному приказу. У него уже был «опыт котла» в Холме, деблокирование которого принесло ему Дубовые листья. Его оппонентом был генерал-майор Шмидт, начальник штаба армии. Паулюс подчинился течению событий. Занятие исходных позиций было отменено, началось создание круговой обороны. Это было непростое предприятие. Земля глубоко промерзла, снег лежал высоко. Лопаты ломались, а тяжелой землеройной техники не было. Войска ютились в палатках, или вообще прямо в снегу. Началась безжалостная схватка с белой смертью. Это было еще тем более печально, что зимнее обмундирование по большей части не успело быть получено. К этому надо добавить сокращение рационов питания – их урезали сразу вдвое. Снабжение по воздуху с самого начала было недостаточным, оно было похоже на фарс.
На решающем совещании в ОКВ по поводу судьбы Сталинграда Геринг, против желания своего начальника штаба Люфтваффе генерала авиации Йешоннека, с преступной самоуверенностью дал обещание, что Люфтваффе смогут накормить «крепость», доставляя грузы по воздуху. На этом основании Гитлер и отдал приказ держаться. Даже простой подсчет, доступный любому молокососу, говорил о том, что не имеет возможностей выполнить обещанное, поскольку предстояло перевозить следующие объемы:
Чтобы снабжать 6-ю армию ежедневно требовалось 750 тонн грузов всех видов – продовольствия для людей и лошадей, боеприпасов, горючего и т.п., и это были минимальные требования. 750 тонн – это товарный состав из 120 вагонов. Один Ю-52 поднимал одну тонну. Поскольку 750 Ю-52 у нас вообще не было, то пришлось бы задействовать бомбардировщики и тяжелые истребители типов Хе-111 и Ме-110, которые могли перевозить по полтонны каждый. Это значило, что ежедневно в Сталинград должно было прилетать минимум 1000 самолетов. В свою очередь, это означало наличие всего примерно 2500 машин (ротация, обслуживание, поломки, огонь противника и прочие причины), что, само собой, означало оголение всех фронтов сразу и выбытие основной массы Хе-111 и Ме-110 из боевого применения. Вопросы о снабжении самих этих 2500 самолетов горючим, запчастями, о возможностях приема такого количества на двух пригодных аэродромах в котле (Питомник и Гумрак) вообще не поднимались. Факт состоит в том, что с начала окружения ежедневно прилетало не 1000, не 500, не 300 и не 100, а только от 50 до 70 машин, из них от 15 до 25 санитарных. После потери Питомника (12 января 1943) мы были рады всего нескольким самолетам. Большая часть машин предпочитала сбрасывать свой груз в контейнерах снабжения и только отдельные отчаянные пилоты имели мужество совершить посадку. Это потрясающее количество, перед которым отказывает любое мастерство гитлеровского блефа, и предопределило в значительной степени произошедшую ужасную трагедию Сталинграда. Йешоннек, искусный и обладавшим твердым характером начальник штаба Люфтваффе, был совершенно шокирован легковесным обещанием Геринга, и, не будучи в силах вынести последствия, потом застрелился. Его авторитет наверху после этих событий очень сильно упал, и его вообще перестали приглашать на важные совещания. Самым крайним ответственным является сам Гитлер, который сам мог провести вышеизложенный анализ и осознать разрыв в условиях операции и ее обеспечения.
На границе ноября-декабря 4-я танковая армия генерал-полковника Гота устремилась из района севернее Ростова вдоль Дона, опираясь левым флангом на реку, в наступление для деблокирования 6-й армии. За громким названием «4-я танковая армия» скрывались, как теперь известно, всего две потрепанные танковые и две сопровождающие их моторизованные дивизии. Несмотря на это, указанные силы сначала неплохо продвигались на север. Опасения 6-й армии насчет того, что открытый правый фланг армии Гота в калмыцких степях создаст затруднения, не оправдались, и в ОКВ на согласование была подана еще одна просьба о прорыве, на сей раз с целью установить соединение с авангардами 4-й танковой армии. Согласия не было дано… в штабе армии стали появляться признаки открытого бунта. Паулюс продолжал оставаться в плену изживших себя мнений и не изменил решения; у него не хватило мужества сделать решительный шаг. Он прислушивался… Он всматривался в хаос, в котором явное беззаконие нужного приказа все-таки перевесило чувства в его собственном сердце, которые он испытывал, неся ответственность за жизнь или смерть 300000 человек. У кого хватило бы мужества поступить по-другому? Где лежит граница между виной и трагедией?
Генерал-полковник Гот 4 декабря со своими передовыми танками стоял примерно в 50 км от наших крайних юго-западных позиций на одной речке. После этого в районе Котельниково крупные силы русских нанесли удар в его глубокий правый фланг. Спасти от окружения и уничтожения его мог только быстрый отход, который не оставлял шансов на продолжение операции. Некая вероятность успеха еще была в случае одновременного встречного наступления 6-й армии. После случившегося любые возможности по спасению 6-й армии путем наступления снаружи котла были утеряны. Просто каким-то богохульственным вызовом реальному положению вещей выглядит новогодняя радиограмма Гитлера, в которой он призывал 6-ю армию стоять как скала, пока он делает все возможное для ее спасения. Генерал авиации барон фон Рихтгофен, командир 4-го воздушного флота, взаимодействовавшего с армией, в тот же день в своей радиограмме также гарантировал все необходимые усилия. Мы не понимали, зачем нужно было доводить телеграмму фюрера отдельным приказом до войск. Теперь понятно, что это должно было создать фальшивую завесу над происходящим.
Только в самом узком кругу мы делились своими смутными мыслями и опасениями. Уже давно никто не рассчитывал на Гитлера. Его последние приказы все более наполнялись фанатичными призывами и ненасытной жаждой подчинения, в них перестал присутствовать оперативный смысл, а также понимание масштабов и целей. Тогда мы еще не знали ту роль, которую он приготовил сыграть Сталинграду – роль самоуничтожения для создания ореола мученичества и страданий. Эта цель, однако, будучи достигнутой, никак не повлияла на военную машину противника, а только морально уничтожила целый народ.
С начала января прилет в котле был разрешен только офицерам, получивших назначения на вакантные должности командиров батальонов и полков. Это ограничение было введено в связи с тем, что многие молодые офицеры рвались обратно в свои старые части, чтобы пережить вместе с ними удивительные часы освобождения из окружения… Так велики были надежды и непонимание обстановки.
К сожалению, я обнаружил, что мой друг полковник Арнольд больше не является начальником связи армии. Из-за семикратных ранений он больше никак не мог исполнять свои обязанности и был эвакуирован. Его преемником по команде должен был стать полковник Шрадер, командир армейского полка связи, находившийся снаружи котла. Однако, Шрадер сослался на болезнь… Он и в самом деле был нездоров. Его лечили то одни врачи, то другие, и в итоге он угодил под военный трибунал. Теперь начальником связи армии должен был стать полковник ван Хофен. До этого он командовал полком связи ОКХ и было совершенно ясно, что для него означает приказ на вылет в Сталинград. Мы быстро сошлись с ним. Наши мнения совпадали с ним во всех отношениях. Это был мудрый, отлично подготовленный человек, его речь была ясной и четкой, несколькими словами он мог выразить самое главное. Его духовное влияние, однако, наталкивалось на молодых офицеров и солдат, которые еще не утратили веру и надежду в «фюрера». Особенно это касается его длинного блондинистого адъютанта.


Жизнь в котле

С едой было все хуже. С начала января ежедневная пайка хлеба сократилась до 70 грамм и представляла собой тонкий кусочек. На 15 человек полагалась одна банка овощных консервов в 1 кг. Картофеля уже не было несколько недель. Лошади в пехотных дивизиях все пошли под нож, в еду даже шла падаль лошадей, чье мясо промерзало в холоде и не гнило. Тут уже ножи были бессильны, нужны были топоры… Воды в степи не было, приходилось собирать горсти снега и разогревать его в воду. Небольшой запас сухарей, которым меня снабдил Финкх в Новочеркасске, быстро подошел к концу.
В первые дни января на нашем северном фронте появились русские парламентеры, которые передали предложение о капитуляции армии. Оно было отклонено из-за соображений престижа армии, а доставившие его офицеры были отогнаны с помощью оружия. В этом предложении были такие слова, что в случае его отклонения, армия должна быть в кратчайшие сроки к генеральному наступлению и своему полному уничтожению. Предложение довольно оживленно обсуждалось в штабе армии, где сложились две партии. Было понятно, что решением связанного по рукам и ногам сверху командующего будет отклонить это предложение. Слишком часто весь мир слышал вопли: «Мы не капитулируем!» Запрошенная в ОКХ свобода действий была отвергнута. Напрасно генерал фон Зейдлиц снова настаивал на самостоятельном прорыве, его не слушали. Начальник штаба армии передал в корпуса еще и указания – открывать огонь по парламентерам…
9 января начальник штаба вызвал меня к себе. Он считал, что русское наступление начнется ближе к концу месяца, самое ранее 20 января, что его главный удар будет наноситься за юго-западном фасе вдоль реки Карповка, куда враг перебрасывает новые силы. Занятый нами выдвинутый вперед оборудованный «Мариновский нос» мог быть отрезан, а мы отброшены в голую степь. Мне была поставлена задача – после разговора с командованием размещенного здесь VIII армейского корпуса провести рекогносцировку новой «хордовой позиции», которая по идее должна была пройти по карте на восточном берегу Россошки от Нижне-Алексеевского до Нового Рогачика. По идее… Была ли вообще задуманная линия пригодна для обороны? Каким образом можно было оборудовать позиции в глубоко промерзшей земле ослабевшими солдатами?
Следующим утром (это было 10 января) я выдвинулся в путь. В Дубининском я подобрал полковника Шиллинга, начальника саперов VIII армейского корпуса. Когда мы стояли возле автомашины (Kfz.15), то через шум работающего мотора услышали какие-то раскаты грома , идущие с запада. Шиллинг не смог мне пояснить их происхождение, каких-либо донесений он не получал. Когда мы поехали дальше, грохот канонады был слышен уже внутри кабины. Никаких сомнений, это гремят русские. На командном пункте 76-й пехотной дивизии царило заметное оживление. Телефонная связь с полками частично уже была прервана. Эта дивизия стояла севернее низины Карповки. Генерал-лейтенант Роденбург проинформировал меня о значительном вклинении противника в центре дивизионной полосы, вражеские танки уже были недалеко от КП. Что ж, наконец-то начались долгожданные последние недели боев, и нас это особо не удивило. Мне было понятно, что в связи с изменением обстановки, моя прежняя задача стала неактуальной. Со всех сторон к дивизионному командиру неслись тревожные донесения. Роденбург раздавал указания, поблескивая моноклем на своем правом глазу. Его начальник оперативного отдела, подполковник генерального штаба Брайтхаупт, был полностью хладнокровен и спокоен. На противоположной стороне нашей балки появились острые разрывы танковых снарядов. Бледно-серые облака из снега и степной земли поднимались вверх. Я поехал к соседу справа, на чью полосу обрушились столь же яростные русские атаки. По дороге моя машина также попала под огонь, однако мой старый водитель, еще с мирных времен, гамбуржец обер-ефрейтор Дамфельд успешно проскочил. Когда в середине дня я проехал еще севернее, то с потрясением увидел, как один располагавшийся в одном убогом колхозе госпиталь «эвакуировался». Эвакуировался? Изможденные и оборванные люди стояли на дороге, с перевязанными лицами и конечностями, на костылях, и пытались жестами остановить любой проезжавший транспорт, ехавший в направлении Сталинграда. Сталинград – это слово означало спасение, крышу над головой, возможно тепло и утоление крайней степени голода. Я остановился. В машину поместилось 10-12 раненых, включая подножки и крылья. Я пересел вперед на радиатор, затем мой Kfz.15 медленно поехал на восток. Мы доехали до полевого лазарета в Гумраке. Я подумал, что было бы полезным, если бы эту потрясающую картину увидел начальник штаба армии, например. Это бы вернуло его в действительность…
Tags: pioniere, schroeter, декабрь 1942, ноябрь 1942, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments