nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

История 297-й пехотной дивизии (5)

Затем начались эпидемии…
В один день старший полевой врач доктор Шмидт сказал мне: «Ахляйтнер, вы должны выйти вместе со мной хотя бы раз на свет, на свежий воздух, иначе вы тут сами свалитесь!» Сначала я отказался, но затем вышел с ним и увидел перед бункером урожай смерти. Поскольку земля была замерзшая, нормально похоронить умерших не было никакой возможности: тела просто сваливались в беспорядочную кучу. Эта куча была примерно 2 метра высотой и 10 метров длиной. В те февральские дни она выросла еще больше. Когда снег начал таять, приехали русские женщины на повозках и вывезли тела в противотанковый ров. В конце марта пленные должны были собирать туда трупы своих павших товарищей с полей сражения. Тогда же появился и настоящий бич всех войн – эпидемии. В «бункере Тимошенко» у нас были дифтерия, дизентерия, простой тиф и, самый страшный ангел смерти, сыпной тиф. Все санитары, которые в те дни выносили трупы из бункера, в основном заболели сыпным тифом, - они были инфицированы через тела. Так как медицинские условия были нарушены, нам пришлось поставить баки для испражнений. Апатия, безнадежность и нерешительность были столь большими, что каждый солдат, который лежал рядом с этими баками, даже не пытались отползти от навозной жижи. Нам приходилось использовать силу, чтобы очистить пространство вокруг них.

Специалист по выстрелам в затылок

Наш первый советский комендант, которого называли «начальник» (Natschalnik), прикончил двух наших лучших товарищей, евангелического дивизионного священника Прюсснера и старшего полевого врача доктора Шмидта, выстрелами в затылок. Двое других дивизионных священника, католический и евангелический, были ликвидированы другим «начальником». Протестантский священник после касательного выстрела в затылок притворился мертвым, а на следующий день приполз в наш бункер.
Мы приняли ему, заменили солдатскую книжку на документ одного из умерших и назначили на санитарную должность. От него мы узнали, что этот «начальник» занимался такими убийствами задолго до нашего плена.
У всех умерших мы записывали имя, адрес, часть и номер полевой почты. При уходе из «бункера Тимошенко» эти списки у нас были отобраны. В ежедневных донесениях о личном составе, выбытии по смерти и в рабочие команды, о причинах смерти мы больше не должны были писать «сыпной тиф». Нужно было писать «грипп» или другое более мягкое заключение.

Дубины для разносчиков пищи
Последствием общей безнадежности стал грубый эгоизм, борьба за немного жизни, с которой мы столкнулись. Когда по длинному коридору несли котел с едой для раненых, нужно было давать ему конвой сопровождения: впереди двое с дубинками, по бокам двое с дубинками и сзади еще двое с дубинками. Иначе у разносчиков пищи не было шанса дойти до конца бункера.
Слава Богу, нашего начальника быстро заменили. После гибели старшего полевого врача доктора Шмидта я был назначен главным врачом «бункера Тимошенко». Я понимал, что теперь стал очередным в списке кандидатов на выстрел в затылок. Однако на следующий день этого человека заменили на одного добродушного старшего лейтенанта, который немедленно поругался с несколькими своими людьми и организовал доставку перевязочного материала, которого у нас уже давно не было. Нам действительно доставили бинты и медикаменты. Под его руководством также была проведена и дезинсекция помещений.

Две сердечных фельдшерицы
В начале марта, после того как несколько инспекций (советский старший врач, врач-майор и майор-гигиенист) осмотрели наше безрадостное положение, начался вывоз раненых из «бункера Тимошенко». Также нужное направление нашей судьбы определили две девушки-фельдшера, 18 и 20 лет. Подвернув платья, с полным презрением к смерти они прошлись до последнего угла «бункера Тимошенко», а когда вернулись, то одну из них тошнило, а другая без остановки повторяла «Боже мой! Боже мой!» (Bosche moi!). Через два дня начался вывоз раненых. Нужно благодарить этих двух девушек, что хотя бы кто-то из «бункера Тимошенко» остался в живых.
Эвакуация проводилась совершенно неописуемым методом: подъезжал грузовик, с чем-то похожим на клетку, только без окон, а с двустворчатой дверью сзади. В каждую такую клетку помещалось 20 человек. В основном это были умирающие и больные сыпным тифом, которых клали внавалку. Потом мы узнали, что многих из них, зараженных тифом, в бреду и беспамятстве, уже в Бекетовке, куда их повезли, выгружали трупами… Люди, бывшие «колесиками» в государственной машине, которых можно было легко заменить другими «колесиками», и в среде советских граждан особо не считались, а уж военнопленные и того меньше…

Даже врач уязвим для заболевания сыпным тифом

Болезнетворные бактерии передавались и нам. Первой расчисткой я руководил сам, кроме самых тяжелых случаев, а затем мои силы подошли к концу, и я сам стал больным сыпным тифом в другом сталинградском подвале. Я сам определил у себя симптомы этого ужасного вида болезни. Этот подвал был переполнен больными сыпным тифом. Ночи были жуткими. Больные метались в бреду, кто-то молился, кто-то пел, другие бранились – был страшный хаос. Рядом со мной лежал солдат из санитарной роты румынских сухопутных сил. Когда он умер, в его шинели нашли множество наград и тысячи марок, которые он собрал с тел убитых. Он скончался возле меня, три дня перед этим ругаясь, молясь и распевая песни на румынском, венгерском и немецком языках.
Затем я перешел в один фабричный подвал. Там было раздолье для крыс. Возможно, наступил период их спаривания: всю ночь свист, визги и шуршание целых орд крыс, снующих прямо по нам. Наконец, в мае 1943 и этот полу-лазарет был переформирован и нас переместили на фабрику. Все помещения там мы обустроили себе сами, установив там значительное количество медицинского оборудования.
Из тех врачей, которые здесь оказались, мы быстро сформировали отделения: внутренних болезней, хирургическое, цинговое и туберкулезное. По команде мы попытались выбить для себя нужный инструмент, например микроскоп. Цинговое отделение работало «свежими овощами», для сбора которых мы каждый день под советским руководством снаряжали одну команду, собиравшую крапиву и проросшие травы в одичавших садах. До августа 1943 я находился в Сталинграде, затем меня перевели в Елабугу, где я сначала проработал год как каменщик, а также иногда на расчистке канала. В 1944 я наконец-то был направлен лагерным врачом в Лисичанск в Донбассе.
Когда я рассказываю эти ужасные вещи, со всей их гнусностью, то это не для того, чтобы произвести впечатление, а для того, чтобы предотвратить подобного рода трагедию. Мое намерение, которое разделяет и наш дорогой доктор Бек, состоит в том, чтобы сохранить жизни людей и последующих поколений!
(Доктор Ахляйтнер на встрече ветеранов дивизии)

Один простой солдат, также из числа вернувшихся после Сталинграда, поблагодарил доктора Ахляйтнера за его работу в городе на Волге. Хирург ответил: «Я принимаю эту благодарность и за всех, кто тогда нам помогал – смягчить горе, излечить раны, вернуть полумертвых обратно в семьи – санитары, врачи, пастыри!»


VIII/6: Генерал артиллерии Макс Пфеффер
(в память о командире 297-й пехотной дивизии)

Макс Пфеффер родился 7 июня 1883 года старшим сыном у чиновника Карла Пфеффера и его жены Августы в Гельдерне на Нижнем Рейне. После первоначальной солдатской службы он стал кадетом в 22-м Вестфальском полку полевой артиллерии. В Первую Мировую войну он был на фронте сначала дивизионным адъютантом, а затем командиром батареи. В 1936 году ему было присвоено звание генерал-майора. В 1940 году он формировал 297-ю пехотную дивизию в районе Кайзерштайнбрух-Брюк и Лейтна-Нойзидль-ам-Зее, во Французской кампании дошел с нею до Парижа, а затем от Буга через Черкассы на Днепре, Чугуев на Донце и Потемкинскую на Дону довел ее до Сталинграда. Он пытался при любой полученной боевой задаче, насколько это возможно, сберечь жизни своих солдат. Из-за своего опыта Первой Мировой войны он всегда требовал при длительных остановках, чтобы его войска заботились о хорошо укрепленных позициях. Это, а также храбрость его солдат, были главными причинами, почему 297-я пехотная дивизия при позиционной войне, например на Донецком плацдарме, была единственной дивизией восточнее реки, которая стояла на месте и не была поколеблена.
Является доказанным, что он энергично, несмотря на запрет Гитлера, пытался решить вопрос о прорыве из Сталинградского котла, например на знаменитом генеральском совещании в котле. Когда на этой встрече генерал-полковника Паулюса с 31 генералами обсуждалось, что даже в самом крайнем случае нельзя попасть в советский плен, Пфеффер сказал: «Из-за этого богемского ефрейтора я не собираясь пусть себе пулю в голову!»
После своего назначения командиром IV армейского корпуса, Пфеффер принял корпус, а на его место командира 297-й пехотной дивизии встал полковник (потом генерал-майор) Мориц фон Дреббер.
Для генерала Пфеффера плен продолжался свыше 13 лет. Как и многих других, его пытались принудить к сотрудничеству, и долгое время держали в исправительной камере. Он был одним из немногих, кто не капитулировал духом. По воспоминаниям многих из тех, с кем он был плену, в т.ч. 21 «сталинградского» генерала, он был старшим в лагере Войково и вселял в колеблющихся и отчаявшихся людей чувство товарищества, рыцарства и мужество. Для многих в темные времена он стал поддержкой и помощью.
В 1954 году генерал Пфеффер заболел. Он скончался за день до своей отправки на Родину, 31 декабря 1955 года. Вместе с другими 27 генералами он нашел последний покой в Войково


X/3: Избежавшие котла отпускники…
(фельдфебель Фридрих Бунтц, 5-я батарея, потом 9-я батарея 297-го артиллерийского полка)

7 марта 1940 я прибыл в 297-ю пехотную дивизию в Вайден на Нойзидлерзее и вместе с ней прошел Французский поход, а также марш через Советский Союз до предполий Сталинграда. 31 октября, после 23 месяцев службы, я наконец-то получил отпуск. На обратном пути, после различных приключений на фронтовых пересадочных пунктах, я, имея твердое намерение вернуться в свой III-й дивизион 297-го артполка, смог «пробиться» до станции Котельниково в калмыцких степях буквально за несколько часов до начала советского наступления…
Разузнав, что 297-я ремонтная рота, которая оказалась снаружи котла, перебрасывается в направлении Ремонтной, я два дня и две ночи маршировал среди полного хаоса, пока, к счастью, не нашел ее в направлении Шахт. В январе 1943 в этот последний «сборный пункт» 297-й пехотной дивизии прибывали и другие оторвавшиеся от нее товарищи. В количестве примерно по 100 человек, в качестве 297-х строительных рот, нас задействовали на строительстве укреплений у Новочеркасска, затем мы ночь за ночью отходили к Миусу. Там, вплоть до 20 марта 1943, мы готовили позиции для пехоты.
12 апреля пришел приказ – всех военнослужащих 6-й армии немедленно направить на сборные пункты в Германии. По железной дороге в течение примерно двух недель мы доехали до Бордо, а оттуда – немного южнее, во французский учебный лагерь Суже (Souge), где заново шло формирование нашей 297-й пехотной дивизии.


X/4: Отход оказавшихся снаружи котла частей 297-й пехотной дивизии до Днепра с января по апрель 1943
(инженер унтер-офицер Карл Майствер, штаб 297-й пехотной дивизии)

Для сражавшихся под Сталинградом дивизий были выделены так называемые «заготовительные районы» (Erfassungsraume) в плодоносных областях западнее Дона. Там на местности двадцать сталинградских дивизий имели возможность удовлетворять свои потребности в продуктах питания и фураже, пока снабжение из Родины плохо функционировало. Со своей стороны и 297-я пехотная дивизия с такой же целью сформировала команду, снабженную радиостанцией и гужевым транспортом под командой зондерфюрера Руберга (Ruhberg). Примерно в том же районе располагались два взвода 297-й ремонтной роты лейтенанта Хербста (у Нижне-Чирской).
Так как в середине ноября ситуация со снабжением не улучшилась, а в «нашем» районе участились самовольные налеты румын, дивизионный штаб направил сюда второго ордонанс-офицера (О2) обер-лейтенанта Штанге (Stange), который отвечал за тесное взаимодействие с начальником тыла дивизии (Ib) и должен был организовать регулярное снабжение войск. Эта наша работа должна была занять 3-4 дня.
Вскоре после отъезда из штаба дивизии, мы услышали со стороны фронта сильную канонаду. По дороге, идущей вдоль Дона, шли массовые неупорядоченные перемещения войск со стороны моста под Калачом. Перед самим Калачом войск, стремившихся на юг, было больше, но и огонь артиллерии с севера был тяжелее. Дополнительно мы пытались разыскать штаб 4-й танковой армии, чтобы прояснить непонятную для нас обстановку. Нам сказали, что Советы прорвали фронт под Сталинградом и теперь наступают в направлении Калача. Потом мы узнали, что мост через Дон у Калача уже находился под советским огнем.

Мы вернулись в Нижне-Чирскую и решили попробовать пробиться к нашей 297-й пехотной дивизии по маршруту южнее дороги. На следующий день нам стало ясно что эта попытка не будет иметь успеха. Картина была похожа на вчерашнюю, только отступление войск, в основном румын, теперь стало похожим на паническое и безумное бегство. Мы видели танк, так плотно увешанный солдатами, что не было обзора водителю. У большей части отступающих не было оружия, а также части обмундирования, некоторые румыны отходили прямо в подштанниках… Из-за этого мы вынуждены были отказаться от идеи прорываться к 297-й дивизии южнее дороги и вернулись в Нижне-Чирскую. Там мы попробовали установить с нашей дивизией радиосвязь, что сначала было невозможным, так как после советского прорыва вся схема связи в районе Сталинграда поменялась.
От обер-квартирмейстера нашей армии, который находился севернее Нижне-Чирской, мы получили ответ, что обстановка продолжает быть неясной. По все новым слухам, а также по слышимой на севере и юге канонаде, мы примерно поняли масштаб советского наступления и его неутешительную картину. Стало совершенно ясно, что 6-я армия попала в плотное окружение, и мы не сможем вернуться в штаб 297-й пехотной дивизии…
Наконец-то, через обер-квартирммейстера, мы смогли наладить радиосвязь с нашей дивизией: нам сообщили, что для получения дальнейших указаний необходимо оставаться на связи с обер-квартирмейстером. Нам нужно было собирать возвращающихся отпускников и разрозненные подразделения 297-й дивизии под командой обер-лейтенанта Штанге в Нижне-Чирской. Проблемы снабжения и размещения более чем 200 человек были довольно сложными. Многие отпускники сразу же по возвращении из дома стремились попасть в боевые подразделения. Неутомимыми усилиями мы смогли раздобыть топливо и продовольствие, а также вытащить из Сталино гигантский объем накопившейся там полевой почты для 297-й пехотной дивизии. С помощью одного служащего 297-й полевой почты, мы смогли из горы писем и посылок, лежащих прямо на открытом поле, отсортировать нужные нам. К сожалению, мы за имевшееся у нас короткое время не смогли разыскать всю дивизионную почту, тем более, что многие письмо лежали под снегом или вмерзли в землю. После этого ускоренным маршем, перед лицом наступающего врага, мы были направлены в район Днепропетровска.
Едва ли не одновременно с нами советские танки вышли к Днепру! В этот период времени, когда все ожидали падения Днепропетровска, произошел сильнейший кризис боевого духа. Солдаты стали продавать местному населению все свои потрепанные вещи, машины, оружие и обмундирование! Потом из-за проданного оружия и боеприпасов, попавших к партизанам, многие наши товарищи лишились жизней…
Из района Кривого Рога последние загнанные остатки нашей дивизии по железной дороге через Польшу и множество немецких городов были переброшена на Антверпен. Только там удалось избавиться от кусачих и жалящих русских паразитов, и только там мы стали понимать, каких мучений нам удалось избежать в аду Сталинграда!


X/5: Сбор остатков

(майор, профессор доктор Ханс Глате (Glathe), командир 297-го противотанкового дивизиона)

Как только 6-я армия оказалась в окружении, доставка в котел по воздуху отпускников и возвращающихся из госпиталей была запрещена. Они подчинялись штабу «запасной 6-й армии» в Днепропетровске. Через несколько недель пришел приказ – примерно 1800 солдат 6-й армии, находившихся там, направить на формирование новой 297-й пехотной дивизии в Бордо.
Начальником этой транспортировки был назначен только что выписанный из госпиталя командир 297-го противотанкового дивизиона майор доктор Глате (как самый старший офицер). Медицинское обеспечение солдат, погруженных в два железнодорожных состава, принял старший врач доктор Дитрих (Dietrich) из 297-го разведбатальона, который вернулся из отпуска. Официально цель была засекречено, но для самых любопытных в каждом вагоне была записка со словом «Бордо». Оба состава ехали друг за другом, а на станциях становились рядом, поэтому солдаты могли обмениваться своими впечатлениями. В Антверпене все прекратилось. Через 11 дней пути составы прибыли в Блайе на Жиронде, севернее Бордо, где и выгрузились. Уже работавший там вспомогательный штаб 297-й пехотной дивизии сразу же направил вымотанных «победоносным отходом» и длительной поездкой людей на подготовленные квартиры.
Евангелическим дивизионным священником стал пастор Герт (Gerth) из Бремена. Я же поприветствовал выживших из состава старой 297-й пехотной дивизии на полковой молитве в лагере Суже:

Tags: 297 id, декабрь 1942, ноябрь 1942, февраль 1943, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments