nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Categories:

История 297-й пехотной дивизии (4)

VIII/3: Из сталинградского противотанкового рва домой
(унтер-офицер Йозеф Штайнбауэр, II-й дивизион 297-го артиллерийского полка)

Пока мы две недели стояли без горючего западнее Дона, защитники Сталинграда постарались прикрыть город восемью глубокими и хорошо обустроенными противотанковыми рвами. Один из них стал для нас хорошим местом для наблюдательного и командного пункта. В лежащей юго-западнее низине разместились батареи и столь важная санитарная рота. Каждую ночь мы видели маяк чудовищного зарева над Сталинградом.
(Примечание доктора Бека: в середине марта 1943 вышел приказ Красной армии направить немецких пленных с повозками по поля сражений под Сталинградом. Они должны были собирать павших и перетаскивать их в 8 противотанковых рвов. Трупы обливались бензином и поджигались. Очень быстро все кто был в этих рабочих командах заболели тифом и умерли. В конце марта 1943 Сталин озвучил что на полях сражения собрано 147200 тел в немецкой униформе. В этих противотанковых рвах и находится большинство тех, кто пропал без вести в Сталинграде)

27 октября Советы наступали на участке правофланговой соседней армии и смогли прорвать оборону расположенных южнее нас румын. Советская артиллерия, подтянув тяжелые калибры, еще более усилилась перед фронтом 20-й румынской дивизии. Примерно 10 ноября мы ждали крупного советского наступления. Советы также обстреливали нашу линию снабжения – железную дорогу Ростов-Тингута-Гавриловка. Их целью была станция, откуда отпускники убывали в направлении Ростова и наш дивизионный продовольственный склад. И вот в этой ситуации мне выпал огромный приз – так как я очень давно не был в отпуске, то на последнем поезде из Гавриловки уехал домой, не понимая тогда, что больше никогда не вернусь в свое подразделение в Сталинграде. Сразу после моего отъезда 19 ноября 1942 началось окружение 6-й армии. Те, кто служил в старой 297-й пехотной дивизии, приняли свою судьбу, как это положено храбрым солдатам.


VIII/4: От Рождества 1942 до моего пленения 31.1.1943
(технический инспектор Вальтер Кубер, 10-я рота 523-го гренадерского полка)

Ротный обоз 10-й роты 523-го гренадерского полка, полевая кухня и канцелярия были размещены в крестьянских домах в Песчанке, которые до этого были разрушены многочисленными бомбардировками и артиллерийскими обстрелами.
(Примечание доктора Бека: среди руин одного из этих домов сохранилась совершенно целая икона Девы Марии довольно необычного вида; воздушная сила взрыва только немного повредила ее рамку, как это можно увидеть на сделанном мною в середине октября 1942 цветном снимке)

Перед Рождеством мы забили одну из наших ездовых лошадей, чтобы народ смог получить к своему весьма усеченному рациону дополнительный кусок «рождественской» конской колбасы, - вот насколько у нас все было скромно тогда… Доставки фуража для лошадей больше не было, степная трава вскоре тоже была съедена. Несчастные голодные животные начали глодать доски и выдалбливать большие ямы в балках, пытаясь найти, что съесть… Наши верные, безответные друзья, вытаскивавшие нас из любой грязи, не получили никакого памятника. Последние два месяца они служили нашей основной пищей, благодаря которой некоторые из нас все же смогли выжить.
К супу из конины и 40 граммам дневной нормы хлеба, мы добавили немного конской колбасы и пару сигарет, для всех почта из дома! Все эти подарки были упакованы в мешочки и ящички, положены на повозку, и отправлены на позиции. Днем нас обязательно бы обстреляли, а ночью найти верную дорогу в заметенной степи тоже было очень непросто. Степной ветер дул в основном с востока, снег в воздухе создавал как-бы белую завесу над замороженной землей. В низинах и балках он ложился саваном на тела убитых. Кое-где стреляли даже в Святой вечер, возле постов то и дело мелькали призрачные фигуры – подносчики пищи и санитары, тащившие к нашим саням раненых. Иногда взлетала ослепительная белая ракета и заливала все вокруг бледным светом. Через примерно 2 часа мы на наших санях снова поехали назад в обоз, - теперь вместо подарков у нас лежали раненые… Мы сразу же повезли их на главный перевязочный пункт, который и так был битком забит тяжелоранеными.
В нашем расположении в Песчанке мы установили небольшую рождественскую елку. Я не знаю, кто и откуда ее притащил. Прокуренными голосами мы спели «Тихую ночь» и послушали праздничную радиопередачу Вермахта, в которой упомянули и Сталинград. В противоположность другим частям, у нас в Песчанке был относительно спокойный участок фронта, вплоть до 10 января 1943, когда по приказу Гитлера было отклонено советское предложение капитулировать. Из-за довольно мощного артиллерийского обстрела, мы были вынуждены покинуть Песчанку и перебраться сначала в пригород Минина на южной окраине Сталинграда. У нас еще оставалось несколько лошадей, нужных для транспортировки полевой кухни и перевозки пищи. К сожалению, мне пришлось облить бензином и поджечь мой канцелярский фургон, проехавший со мной от Розвадова на Сане до Волги. К счастью, мне удалось спасти ящик с документами и бланками, его привязали к саням и дотащили до Сталинграда…
Совсем рядом с нами начали взрываться снаряды советских танков. Вокруг нас отступали толпы немецких солдат, вынужденных оставить свои хлипкие убежища и позиции и теперь спасаться в открытой ледяной степи от преследующего противника… Они искали укрытия от снарядов и холода в руинах домов и подвалах Сталинграда. Было ужасно холодно, хаос, ощущение конца света…
В пригороде Минина на южной окраине Сталинграда у еще оставшихся мирных жителей мы нашли крышу над головой и кусок свежего хлеба на столе вместо нашего перемороженного конского мяса.
Ночью я снова, вместе с нашим поваром Антоном Урбаном из Вены-Швехата, поехал с едой в нашу роту, это было 17 января. В степи неярко светила луна и поэтому мы проехали в одну балку, в которой нам почудился свет. Там мы увидели обнесенное палаточным полотном укрытие, в котором было немного света; раньше здесь была позиция наших артиллеристов, разбросанные вокруг снарядные ящики и части пушек свидетельствовали о поспешном бегстве перед наступающими Советами. Теперь сразу же перед этой балкой проходила линия фронта, где должны были держать оборону остатки нашей роты. Однако стояла тревожная тишина, только недалеко слышались отдельные винтовочные выстрелы. Я пошел к укрытию, где один солдат из саперной части доложил мне, что днем произошла успешная советская атака и во время контрудара последние остатки нашей роты под командой гауптманна Поппера (из III-го батальона 523-го полка) погибли. Так наша рота прекратила свое существование. Также сапер сообщил, еще этой ночью они взорвут это укрытие, после чего уйдут в Сталинград. После этого мы передали приготовленную для наших товарищей еду саперам. Перед рассветом, находясь под большим впечатлением, мы вернулись обратно в обоз, принеся печальное известие о гибели на фронте наших товарищей из 10-й роты 523-го гренадерского полка. Мы упаковали свои мешки и поехали дальше в Сталинград-Центр. Кольцо стало уже, - для нас теперь началась жизнь в подвалах.
Распад войск шел полным ходом, хотя отдельные подразделения ожесточенно сражались в полностью разрушенных домах и улицах до последнего патрона, как это приказал Гитлер. В одном многоэтажном жилом доме частично сохранились стены, лестницы и подвал: тут теперь собрались те, кто смог уцелеть из нашей прежней роты в 170 человек и теперь снова набирались сил – один молодой раненый лейтенант, наш гауптфельдфебель Шлехт, счетовод Лутц, ротный портной Регнер, ротный повар Урбан, оружейный мастер Поллак, обер-ефрейтор Бюлер и еще несколько одиночек, нашедших друг друга… Мы попытались восстановить связь с нашим полком. Для этого мы прочесывали все руины в округе, заходили во все подвалы, которые были буквально забиты ранеными, переведенными из госпиталей и перевязочных пунктов сюда, в мнимую безопасность центра города, или же просто брошенными здесь. Это просто неописуемо, сколько человеческого горя, боли, мучений, отчаяния и безнадежности я здесь увидел. Здесь некому было оказать помощь этим несчастным людям, больше нечем было перевязать их раны, утолить боль медикаментами и лекарствами. Мы говорили сами себе – только бы не ранило. Даже легкое ранение, мешавшее подвижности, в данном случае практически означало смерть. Мы не хотели этого даже за пищевое довольствие, обещанное каждому, кто продолжал бессмысленную борьбу за оставшуюся пару развалин.
Мы поели немного мяса последней лошади, забитой за несколько дней до этого еще на полевой кухне. При минус 25 градусах мороза это замороженное мясо было едва съедобным, и наша жизнь поддерживалась только супом из конины. Когда я ночью вышел из подвала на воздух, то увидел недалеко от нас узкий луч света одного прожектора, направленный в темное небо – сигнал нашим бравым летчикам, которые сбрасывали снабжение в контейнерах с воздуха. После потери последнего аэродрома наше снабжение стало возможным только таким способом – его совершенно не хватало для сотни тысяч еще живых людей. С тяжелым сердцем мы смотрели на немецкие самолеты и думали, как было бы хорошо улететь вместе с ними, прочь из этого ада, в который нас засунули… Из-за своего юношеского легкомыслия мы недооценили начало войны – частично из-за политической неграмотности, частично из-за давления пропаганды, ведь мы солдаты, и должны делать что должны… Но как нам пережить, или, точнее, выстрадать такое военное руководство? Без патронов, без еды, без организации..!
В такой ситуации каждый из тех, кто вскоре выбрался из подвала наружу, имел заветную надежду на скорый подход деблокирующей армии либо же на собственный прорыв на запад… 30 января дежуривший на выходе из нашего подвала пост сообщил о появлении в углу руин советского офицера, который сказал нашему ошеломленному часовому приготовиться к 5.00 к сдаче в плен и что война для нас закончилась. Мы не должны пытаться оказать сопротивления, тогда с нами тоже ничего не произойдет. Вечером мы также услышали из радиоприемника речь Геринга, из которой стало ясно, что Сталинград списан со счетов, а мы своим сопротивлением до последнего патрона написали славную страницу в книге героических событий Третьего Рейха…
Мы, пара выживших из 10-й роты 523-го полка, в ту последнюю ночь готовились к дороге в плен: как могли сменили нижнее белье, сложили пару личных вещей в сухарные сумки, связали котелок и кружку и ждали наступления утра. 31 января мы услышали чужую речь у начала лестницы в наш подвал, потом в помещение быстро зашли двое красноармейцев в белых маскхалатах с автоматами, а за ними человек в кожаном пальто и с портфелем. На немецком языке он потребовал от нас сложить все имеющееся оружие в угол подвала, а затем выйти во двор. После этого колонной по трое мы начали марш в плен. Мы до этого даже не думали, что процедура пленения будет столь быстрой и незатейливой. Когда мы уже стояли на улице, в первом слабом свете наступающего дня из всех руин и подвалов вылазили солдаты, из которых сформировалась длинная маршевая колонна. Из центра города, где больше не было слышно никаких звуков боя, мы проследовали в пригород Минина, где за несколько дней до этого уже побывали. Ослепленные уже взошедшим солнцем, с усилиями проделали мы путь примерно в 25 км до первого большого сборного лагеря в Бекетовке на Волге. Я вспоминаю одного пожилого советского офицера, который попался нам навстречу и сказал, показывая на руины Сталинграда за нашей спиной: «Также однажды будет выглядеть Берлин!» Потом на первом собрании с советскими солдатами и офицерами нам объяснили, что теперь нам нужно поработать, чтобы после окончания войны мы могли вернуться домой. Это вселило в нас немного мужество и надежду, что с нами все же буду обращаться как с людьми. На самом же деле все случилось иначе: из 91000 немецких пленных в первый месяц плена выжило не более половины. Февраль, Бекетовка…
Примерно 40000 погибло в считанные недели от истощения и болезней от холода – они замерзали, умирали от голода и тифа. Все длиннее становился «вал» высотой 3-4 метра из тел умерших пленных… Я выжил в Бекетовке и был еще в 12 разных лагерях военнопленных в европейской части Советского Союза.
Я проработал там 7 лет и хорошо узнал людей на заводах, в шахтах и колхозах. Я понял, что мы военнопленные, которые принесли так много горя и разрушений на их землю, а они уже через пару лет после конца войны обращались с нами как с равными. Я думаю о старом русском мастере Николае из механического цеха цементного завода в Вольске на Волге, которому мы, пленные, были приданы как слесари токари, и т.п., который на перекуре всегда имел для нас полную горсть махорки. Или я вспоминаю лагерного коменданта в Лыткарино у Люберец, майора Яков Кричмара, который делал все что мог, чтобы облегчить наше существование: он доставал инструменты для лагерного оркестра, киноаппарат и фильмы на немецком языке. Летом он устраивал для нас баню в недалеко расположенной Москве и всегда следил, чтобы наша норма питания была полной. Я помню молодого электрика Ивана, вместе с которым мы тянули силовой кабель в угольной шахте в Сталиногорске и монтировали там электрооборудование, и с которым у меня быстро завязались дружеские отношения. Я никогда не забуду молодого токаря-татарина, по очереди с которым мы вытачивали на токарном станке запчасти для большого ковша на фабрике в Вольске. Он говорил мне, что его отец был на фронте. Он дал мне свой адрес (который я потерял в другом лагере военнопленных) и просил написать, когда я вернусь домой в Австрию.
Те знания и опыт, полученные мною во время войны и плена, привели меня к мысли о крушении нашей цивилизации и человечности, когда люди начинают стрелять друг в друга, решая таким образом проблемы, вместо того чтобы разговаривать и отстаивать противоположные точки зрения. Все люди – это дети одного Бога, поэтому должны жить как братья и сестры и пытаться помогать друг другу!


VIII/5: Врач в Сталинграде
(священник, бывший штабс-врач доктор Герман Ахляйтнер, 2-я санитарная рота 297-й пехотной дивизии)

В начале октября 1942 года нам была поставлена задача готовиться переждать зиму в калмыцких степях немного южнее Сталинграда. Перед самым окружением мы начали строить блиндажи в одной балке, удаленной от центра города по прямой на 12 км, и к Рождеству уже оснастили их как будто санаторий. Еще перед 19 ноября мы получили из Германии госпитальные расходные материалы, койки, посуду, тарелки и кухонные принадлежности. В котле, первоначальные размеры которого были 30х35 км и доходили до Червленой, наш «санаторий» оказался внутри всего в нескольких километрах от новой линии фронта. Поскольку кольцо окружения сузилось, незадолго до Рождества мы вынуждены были покинуть наши прекрасные бункеры в степи и перебраться в блиндажи в одной маленькой балке у Песчанки. Там мы и встретили Рождество, с кониной и немногими подарками, доставленными на транспортных «Юнкерсах». Полы блиндажей мы уложили степной травой – койки и все прежнее оборудование досталось Советам, - после чего нас еще раз перебросили, на сей раз в деревянные бараки и кирпичные дома в Верхней Ельшанке.
«И вы здесь уместитесь…»
21 января 1943 я получил из дивизии приказ – с одним отделением санитаров перейти в так называемый «бункер Тимошенко» в Царицынском овраге, где вероятно обустраивался лазарет. Также туда нужно было перетащить деревянные доски, светильники и продовольствие. Когда я после долгих поисков по берегу Царицы в первый раз увидел «лазарет» в «бункере Тимошенко», то мне ум пришли слова Данте в смысле: «оставь надежду, всяк сюда входящий..!»
(Примечание доктора Бека: на стр 225 на аэрофотоснимке в правой части видно русло реки Царица)

При входе в штольню на бивак расположилась целая орда, там горели костры, дым от которых шел вовнутрь. На приказ потушить костер мне ответили язвительным смехом. Тогда я сменил тон на просьбу подумать о своих тяжелораненых товарищах внутри и призвал народ к благоразумию – огонь был потушен. Когда я вошел внутрь, меня встретил рев: «Голод! Дайте нам что-нибудь пожрать (zum Fressen)! Мы хотим хлеба!» Я же пришел туда с пустыми руками. Население этого бункера состояло из разномастного общества больных, раненых, бездельников и недовольных. Для начала пришлось каждому конкретно разъяснять – этот бункер теперь является лазаретом! Главной моей заботой теперь стал поиск продовольствия.
Этот так называемый «бункер Тимошенко» представлял собой систему штолен, вырытую в крутом и каменистом берегу реки Царица и снабженную всеми изысками: штольня прямо, потом большой квадрат со вспомогательными помещениями, освещением, подачей воды, вытяжкой воздуха, выбитый в голой скале, обитой деревянной обшивкой, частично еще сохранившейся, частично пущенной на костры. То, что Советы при своем отступлении не успели разрушить, было без остатка уничтожено румынами, поэтому теперь тут не было ни света, ни воды. Из-за куч щебня и мусора проход по коридору был еле возможен…
Благодаря усилиям комендатуры «Центр» мне была выделена рабочая команда, которая вынесла мусор и наладила освещение. К счастью, мы смогли притащить сюда свой электроагрегат с батареями. О продовольствии нам приходилось позаботиться самостоятельно. У нас было немного хлеба, по тонкому ломтику каждому на день; из-за этого мы решили варить из этого хлеба густой хлебный суп, чтобы у каждого была тарелка теплого супа.
В нашей маленькой комнатке отдыха, в которой было окно-шахта наружу, мы слышали, как стреляет одно противотанковое орудие. Когда в ночь на 28 января ее выстрелы прекратились, мы поняли, что сопротивление подходит к концу.

«Визит» Советов в «бункер Тимошенко»
В 9.00 утра 29 января 1943 в наш бункер пришел первый советский солдат, советский старший лейтенант, который поздоровался с каждым за руку и сказал «Здравствуйте!» (Sdrastwujtje). В первом впечатлении, полученным от нашего противника, не было ничего плохого. Но эти боевые части очень быстро ушли дальше, и мы уже в тот же день поняли, кто на каждой войне ползет за боевыми частями: пришли гиены. В наш маленький бункер ввалился пьяный в стельку фельдшер, который тыкал каждому из нас в лицо пистолетом и потребовал шнапса. Когда мы ему сказали, что у нас его нет, он все равно захотел взять какой-нибудь трофей и потащил наш электроагрегат, оставив, таким образом, нас без света; у нас осталась только пара «гинденбурговых ламп». Позднее нам пришлось использовать кабель электропроводки в качестве факелов; они сильно коптили и света от них было мало; вскоре мы стали выглядеть как трубочисты.
Теперь нашей важнейшей задачей стало обновлять перевязки на ранах и обморожениях, которые не менялись днями, а то и неделями, что приводило к последствиям чудовищных масштабов. Часто бывало так (я прошу прощения, за подробности, могущие нанести ущерб нежным натурам), что в старых бинтах оставались пальцы ног и рук, когда мы их снимали. Не будет преувеличением сказать, что вшей из одежды мы вычерпывали горстями! Вшей было столько, сколько муравьев в лесу! На стенах нашей маленькой операционной вши сидели одна на другой. Доски, которыми был закрыт проход в коридор, казалось, сами двигаются, столько там было вшей. Мы в печатках собирали их в емкости, но время от времени кто-то снова указывал пальцем, и все начиналось заново…
Tags: 297 id, декабрь 1942, февраль 1943, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments