nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

История 297-й пехотной дивизии (3)

В январе 1943 интенсивность вражеских атак стала возрастать. Находившиеся в котле румынские солдаты были распределены по немецким соединениям: в мой батальон прибыло примерно 30 человек. Шли разговоры о предложении капитулировать, действительном до 10 января, в котором содержались неплохие для нас условия. Оно было отвергнуто Паулюсом. 10 января я получил приказ – оставить наши хорошо укрепленные позиции и отойти на участок дальше в тылу. Отход прошел организованно, на новом участке мы нашли частично оборудованные позиции и укрытия. Там мы стали ждать развития событий.
Мой батальон был подчинен подполковнику Мэдеру, командиру 522-го гренадерского полка и я получил приказ – занять оборону на новом участке, у Старо-Дубовки, южнее Воропоново. Но предназначенные для переброски на этот участок грузовики так и не приехали. У нас все было готово к отходу, но наши собственные грузовики замерзли и не могли ехать. Около 2 часов утра мы уже не могли больше ждать. Я решил уничтожить, либо вывести из строя все нетранспортабельное имущество. Каждый загрузился оружием и боеприпасами, даже командир батальона. Одна легкая 3,7-см противотанковая пушка тащилась вручную; все остальное было брошено. Чтобы хоть немного замедлить преследующего противника, я приказал заминировать позиции и укрытия.
В ходе отрыва от врага и марша в тыл, мы наблюдали ранее невиданные с нашей стороны картины: артиллерия всех калибров, зенитки, ПТО, тягачи, грузовики и повозки, брошенные отдельными беспорядочными кучами; группы солдат и одиночки, продирающиеся через местность; другие, словно виноградные гроздья, облепившие совершенно перегруженные автомашины; многие без оружия; все это с девизом на устах «Спасайся кто может», - совершенно невообразимая мешанина. Наступающие советские авангарды были всего в нескольких сотнях метрах позади, к счастью, без танковой поддержки. Мне удалось, в некоторой степени, упорядоченно отвести свой батальон к Старо-Дубовке, где подполковник Мэдер назначил нам участок обороны западнее одной строй железнодорожной насыпи. Кроме отдельных окопов и ям, только сплошной снег. О подготовленных укрепленных позициях не было и речи. Из нескольких ям на старой насыпи мы встретили с боем подступавшие советские группы, после чего те отвернули обратно на юг.
На новом участке нам встретились остатки расформированного 297-го противотанкового дивизиона со своим последним командиром, обер-лейтенантом Шикком (Schick) (евангелиечским пастором из Балингена) и лейтенантом Зикингером (Sickinger) из Карлсруэ, которому я предложил стать моим адъютантом. Вечером из полка пришел приказ – не прекращая вести оборону на участке, всеми свободными силами нанести удар на юго-запад, чтобы охватить и вынудить к отходу советский прорыв, который представлял угрозу другим отходящим частям дивизии.
Сначала мы маршировали в плотном тумане. Когда взошла луна, ориентироваться стало проще. Вся операция оказалась ударом в пустоту – никаких следов Советов, только ужасающие картины отступления немецких солдат да еще прячущиеся в ямах «хиви» (добровольные помощники Вермахта из числа советских военнопленных); один солдат из моей группы замерз от переохлаждения… Рано утром снова густой туман. Несмотря на это, совершенно истощенные, мы все-таки добрались обратно до своих позиций, но об отдыхе и думать было нечего. С одним танком Pz.IV нам пришлось отбивать у советской пехоты ямы на железнодорожной насыпи. К сожалению, мы не могли оставить танк на своей позиции. Попытка улучшить укрепления провалилась по причине глубоко промерзшей почвы. Даже взрывными зарядами удалось выбивать ямы глубиной не более 20 см. Нам не оставалось ничего другого, как обороняться за валами из снега.
Во второй половине дня к правому флангу моего «фронта», не открывая огня подошла большая советская колонна с «Максимами», установленными на сани. Как только первые советские солдаты уже были в готовности проникнуть внутрь позиции, я со своей 3,7-см пушкой взорвал первые сани. После второго разрыва снаряда в колонне, по Советам был открыт огонь также из других огневых точек батальона, вследствие чего враг отступил на юг.
Вечером на левом фланге появилась сильная советская разведывательная или штурмовая группа. Однако она также была отброшена контрударом и понесла большие потери. Когда мы стали ее преследовать, совершенно неожиданно один советский отряд атаковал наших передовых солдат слева во фланг; все они оказались ранены или убиты. Среди раненых оказался также и обер-лейтенант Херготт (Hergott) (командир 4-й роты 524-го полка), которому, несмотря на это, удалось отползти на несколько метров от других. Все раненые были убиты штыками или прикладами. Их предсмертные крики я забыть не могу. Автоматными очередями нам удалось поставить «заградительный огонь» и предотвратить такую же смерть обер-лейтенанта Херготта. Попытка вытащить его закончилась гибелью лейтенанта Зикингера и еще несколькими ранеными. Спасти Херготта удалось только в темноте. Из-за раны, Херготт потерял много крови, а из-за долгого нахождения в снегу получил сильные обморожения, поэтому скончался той же ночью.
На следующий день, 16 января 1943, к нам пробился гауптманн Галичек (Galiczek) с несколькими солдатами. Его батальон, а также боевая группа, в которой также находился и обер-лейтенант Хауэр (Hauer), командир моей 3-й роты, в ночном бою были полностью разгромлены. В тот же день погибли обер-лейтенанты Хауэр и Шикк. Потом пришло донесение, что подполковник Мэдер ранен и теперь я принимаю командование над 522-м гренадерским полком, или, лучше сказать, его сборными остатками, а свой батальон и боевую группу передаю гауптманну Галичеку. Прощание далось мне тяжело; увижу ли снова своих старых товарищей?
Полковой командный пункт в Старо-Дубовке находился в большом котловане под зданием. Там были адъютант, гауптманн Хорн (Horn) с несколькими солдатами и «хиви». Он имел план спрятаться здесь, а потом пробиваться на юг к немецким линиям. Только «послание Иова» было другим: Советы везде успешно продвигались, а у нас было слишком мало боеспособных людей и еще меньше патронов…
19-го, 20-го и 21-го января в туманной погоде я наблюдал с полкового КП, как крупное советское соединение (по всей видимости, дивизия), в полном порядке подходила с юга и развертывалась на местности. Танков видно не было, зато артиллерии, залповых установок и минометов было в избытке. Массы пехоты были подавляющими, как мы предполагали, нам придется сражаться против 5-10 кратно превосходящего противника. Очевидно, что Советы готовились к последней решающей атаке. 21.1 нам стало известно, что на нашем участке решительного советского наступление надо ожидать утром 22 января. Да поможет Господь нашей маленькой кучке в слабо укрепленных опорных пунктах с небольшим запасом боеприпасов, без артиллерии и другого тяжелого вооружения!
Во второй половине дня на полковой КП «сверху» прибыл один саперный полковник со следующим приказом: боевая группа 522-го гренадерского полка немедленно расформировывается; все оставшиеся боеспособные люди подчиняются двум другим боевым группам. Полковой штаб 522-го полка переводится на Красную площадь в Сталинграде для новых задач… Я объяснил полковнику, что в таких обстоятельствах я предпочту встретить конец со своим старым батальоном, а может быть, и погибнуть вместе с ними. Тому нечего было возразить…
Вечером меня встретил мой старый посыльный, обер-ефрейтор Миттермайер (Mittermaier) из 3-й роты, который рассказал мне, как все рады моему возвращению и что они всегда знали, что не может быть такого, что я не оправдаю их доверия. Мне хотелось говорить о том, что я уже знал и чего опасался. По дороге на батальонный КП я также посетил моего прежнего кандидата в офицеры, а теперь уже лейтенанта, людвигсбуржца Фингерле (Fingerle), который в 500 метрах от передовой линии командовал единственной оставшейся полностью боеготовой 7,5-см противотанковой пушкой. Он был очень угнетен мыслями о своей молодой жене. Я постарался, как мог, вселить в него мужество. На прощание я ему сказал, что если утром он увидит, что наш батальонный КП захвачен, то должен, не обращая на это внимания, вести огонь по нападающим… Когда я очутился на батальонном КП, то встретил от своих прежних соратников из 524-го полка столько неподдельной радости, что мое настроение несколько улучшилось. Мы пережили вместе много очень тяжелых, но и очень хороших часов.
Гауптманн Галичек тоже был рад моему возвращению. Он все еще никак не мог отойти от шока ночных событий. Вот кого я там еще встретил: обер-лейтенанта Фрея (Frey) (начальник службы вооружения и техники дивизии, W.u.G.), старшего врача доктора Штаммингера (Stamminger), лейтенанта Кайнцнера (Kainzner). Коротко я объяснил им всю известную мне обстановку, а также то, что утром «все случится»… Ночью был лютый мороз. Окоченевшими пальцами я снаряжал магазины обоих моих советских автоматов. Их было 12, и я всех их сложил в свой мешок. Также я подготовил к ближнему бою еще оставшийся ящик с гранатами-«яйцами». Время текло медленно, я не мог уснуть.
В 6.00 утра 22 января начался ураганный обстрел всего нашего участка. Нашей артиллерии – отдельных горных гаубиц – слышно не было. Один легкораненый обер-вахмистр из III-го дивизиона 297-го артполка выглядывал из нашего КП с задачей поднять тревогу, как только советские солдаты начнут атаку из своих позиций, находящихся в 200-250 метрах от нас. Около 7.00 прозвучало: «Господин майор, они идут!». Я заорал: «Наружу! (Raus!)» и все заняли предназначенные позиции. Советы уже подобрались и теперь перешли в атаку с криками «Урраааа! Уррааа! Уррааа!». Мы открыли огонь, как только первые наступавшие приблизились к нам на 35-40 метров. Мы стреляли из того оружия, что еще у нас оставалось – одного пулемета, винтовок и автоматов. Советы несли ужасные потери: первая волны погибла или залегла, вторая также, третья тоже не прорвалась. Перед нашими позициями лежали груды трупов, создавая для нас стрелковый бруствер. Однако Советы еще не сдались. Волна за волною шли они вперед, однако уже не напрямую на нас, а сместил направление удара левее от нас. Гауптманн Галичек, лежавший справа от меня, получил в грудь что-то крупнокалиберное, возможно противотанковый снаряд, и тут же скончался. Перед нами и вокруг нас все было покрыто телами. Я отполз примерно на 10 метров правее в тыл и продолжил стрелять оттуда. Наши окопы и позиции были быстро накрыты огнем вражеской артиллерии.
Я стоял за снежным валом и стрелял, пока примерно в 9.30 от прорвавшегося слева через отошедших румын противника не получил ужасный удар в левое плечо, такой что меня полностью перевернуло: «Получил…!». Левое предплечье было разорвано, всю спину мне залило кровью. Я ревел от бешенства; мой батальонный писарь, фельдфебель Шмидт из Ганновера, был задет той же пулеметной очередью – сквозная пуля в голову через стальной шлем, убит…
В это же мгновение на нашем участке внезапно наступила тишина. Мои автоматные магазины закончились. Я ползком перетащил к себе на снежный бруствер карабин, в котором еще оставалось несколько патронов, так как с советской стороны в атаку пошла очередная волна пехоты. Я закричал находившимся рядом солдатам и пулеметному расчеты продолжать огонь, чтобы нас не захлестнуло. Мой ефрейтор Гурко (Gurko) из Каплитца, перевязал мне рану на предплечье бинтом из перевязочного пакета, а на сквозную рану левого плеча бинта уже не хватило… После этого Гурко отполз на свое место и продолжил стрелять. Через 2-3 минуты он приполз ко мне обратно с пунцовым лицом: «Господин майор, мне попало!». Он заорал от боли и схватился за живот. Мой полевой связист унтер-офицер Шкоп (Skop) разрезал форму и рубашку Гурко: в животе торчал заостренный осколок; через несколько минут Гурко скончался. Обер-ефрейтор Миттермайер, который еще вчера вечером выглядел таким оптимистичным, когда встречал меня с полкового КП, весь в крови прополз ко мне по траншее – ранение в голову. «Господин майор, я готов!», - успел он еще сказать мне, после чего умер. Я не могу это забыть.
Тем временем возобновили огонь отдельные наши пулеметы, стрелки и минометы. Слева от нас двумя легкими минометами командовал один штабс-фельдфебель из 522-го гренадерского полка. Я переполз к нему, и мы вели огонь на 35-40 метров! С мощной взрывной волной на наших позициях рвались снаряды. Примерно к 10.30 мы уже отразили много волн советского наступления, причинив им очень большие потери. Что происходило слева и справа от нас – мы не знали.
Кровь из раны продолжала стекать мне по спине в левый сапог, я пошел к старшему врачу Штаммингеру, но тот сказал, что ничего не может сделать и посоветовал эвакуироваться в госпиталь в Сталинграде. Никакой возможно для этого не было. Я остался на КП и, как только мог, продолжил руководить обороной. К счастью, Советы, которые прорвались слева и справа от нас, оставили наш участок в покое.
Около 14.00 я увидел, как Советы водрузили красное знамя на водонапорную башню в Воропоново в нашем тылу. Их прорыв удался, удерживать нашу позицию дальше смысла не было, вокруг нас теперь был враг… Радиограмма откуда-то «сверху» подтвердила прорыв в наш тыл; о контратаке речи не было.
(Радиограмма генерала Паулюса Гитлеру о прорыве Советов у Воропоново 22 января 1943: "После первоначальной обороны против массированного вражеского наступления, после того как все боеприпасы были израсходованы, произошел широкий и глубокий прорыв во второй половине дня 22.1 на участках IV армейского и XIV танкового корпусов на юго-западном фронте. Русские продвигаются в 6 км разрыве с обеих сторон у Воропоново на восток, частично с развернутыми знаменами. Больше нет никаких возможностей закрыть брешь. Отвод фронта соседей, у которых тоже нет боеприпасов, является бессмысленным и не может быть проведен. Переброска боеприпасов с других фронтов также более невозможна. Продовольствие подходит к концу. В котле остаются около 12000 раненых, оставшихся без ухода. Какие приказ мне отдавать войскам, у которых нет боеприпасов и которые продолжают подвергаться атакам сильной артиллерии, танков и масс пехоты? Паулюс")
Развитие обстановки было совершенно понятным, теперь нам нужно было как можно скорее отходить на северо-восток, чтобы не остаться в окружении. Приказ на это пришел слишком поздно, мой посыльный не смог донести его до правого фланга, который уже был смят. Мой «батальон» получил задачу занять новую оборону на железнодорожной линии несколько километров северо-восточнее. С примерно 40-50 человеками (это все, кого я смог забрать с позиций), с крайними мерами предосторожности, промаршировали мы на северо-восток, где действительно наши предназначенный нам участок. Среди толп тягачей, пушек и грузовиков мы встретили одного артиллерийского гауптманна, который поделился с нами, весь день ничего не евшими, хлебом с салом, а также сообщившим свое мнение, что линию обороны здесь создать не получится, так как ни севернее ни южнее нет никаких наших частей. Лучше всего будет отходить на городскую окраину Сталинграда-Юг.
(Примечание доктора Бека: единственная дорога от Воропоново на Сталинград-Юг проходит мимо бывшей детской больницы, где в начале октября был расположен перевязочный пункт и где я сделал два фотоснимка. Это то направление, в котором отступал майор Гебеле)


Пока мы еще думали, что нужно сделать, появился внедорожный автомобиль с командиром дивизиона наблюдения, которого я хорошо знал. Он предложил отвезти меня в госпиталь в Сталинград. Его машина была загружена под завязку, но для меня, ефрейтора Гётца и лейтенанта Биеналя (Bienal) из Гегенбаха (III-й дивизион 297-го артполка) там нашлось место. С тяжелым сердцем я попрощался с немногими своими оставшимися людьми. Они спрашивали – что им делать? Я им сказал, что насколько я знаю, выжить в советском плену невозможно, и пока мы живы, права сдаться у нас нет. Если же кто и попадет в плен, то должен оставаться там хорошим и стойким немецким солдатом. После этого я передал остатки своего батальона обер-лейтенанту Фрейдеру (Freyder). Это было мое последние действие в качестве командира.
Поездка на Сталинград-Юг через Ельшанку при полной луне и пронизывающем холоде была просто кошмарной. Везде бредущие в тыл солдаты, одиночками и маленькими группами, без оружия, брошенные сани с замерзшими насмерть и еще живыми ранеными, которым при таком морозе не было спасания; полный беспорядок. В обозе дивизиона наблюдения мою рану обработали. Две сталинградские жительницы несколько часов разминали мои обмороженные ноги, чтобы избежать тяжелых последствий, - и им это удалось. Они сочувственно смотрели на меня и говорили: «Такой молодой и должен умереть!» - но этого не случилось…
На следующее утро, 23 января 1943, я посетил мой обоз в Сталинграде-Юг и узнал, что они готовятся передислоцироваться в Сталинград-Центр, поблизости от Красной площади. Я пошел в «бункер Тимошенко», центральный лазарет германского Вермахта, чтобы меня там перевязали надлежащим образом. В этом бункере находилось примерно 2500-3000 тяжелораненых и тяжелобольных. (Примечание доктора Бека: ниже приводится потрясающий отчет нашего хирурга штабс-врача доктора Ахляйтнера (Achleitner)). Помещение перед операционной напоминала чистилище. Все кричали и просили о помощи, проклинали такое «командование», которое бессмысленно принесло нас всех в жертву. Я попытался немного успокоить солдат, сказав, что хорошо знаю, что на войне ситуация может сложиться так, что для спасения общего положения приходится жертвовать крупными соединениями, даже армиями. Во мне было сложно признать офицера, так как после моего ранения на мне остались только форменная рубашка, пуловер и накидка; головного убора не было, так как кепку я потерял по дороге. Некоторые солдаты немного затихли, зато другие заорали еще громче, чтобы я шел воевать дальше, если мне это доставляет радость и т.п. Делать мне тут больше было нечего, и я начал пробираться через этот хаос на выход.
Перед «бункером Тимошенко» я наткнулся на двух знакомых фельдфебелей из 297-й дивизии, которые сказали, что 1-я санитарная рота нашей дивизии развернула малый лазарет возле Красной площади. Там меня приняли, правильно медицински обработали и дали таблеток, так как у меня началась простуда. От меня требовалось только не просить еды, так как ее хватало только персонала. Три санитара-обер-ефрейтора: Плеш (Plesz) из Вены, Баумгартнер из Каплитца и Прамхаз (Pramhas) из Миттельдорфа ухаживали примерно за 12 ранеными и больными, среди которых были довольно тяжелые случаи. Руководил ими старший врач доктор Эрнст.
О «вылете» из котла к тому моменту нечего было и думать, самолеты снабжения теперь не загружались обратно, а только выгружались и сразу шли на взлет. Только нескольким раненым и больным удавалось на ходу заскочить в едущие самолеты. Последний самолет, который забрал раненых под обстрелом покинул аэродром Сталинградский 25 января 1943.
На следующий день, или, лучше сказать, в потемках, в расположенном рядом подвале я нашел солдат из моего полка. В другом подвале я наткнулся на примерно 30 солдат из 523-го полка под командой одного фельдфебеля, в основном легкораненых, но еще боеспособных. Поскольку продовольствие теперь выдавалось только боевым подразделениям, я послал их на Красную площадь за боевой задачей. Что потом было, я не знаю, следующим вечером я их уже не нашел. После 25 января самолеты только сбрасывали контейнера снабжения. Я позаботился, насколько смог, чтобы найденные контейнера не потрошились на месте, а доставлялись в определенные распределительные пункты. В других местах группы мародерствующих солдат грабили найденные контейнера и распределяли между собой…
Один раненый унтер-офицер из 524-го полка сказал, что 297-й пехотной дивизии больше не существует. Мой командир полка 26 января признал дальнейшую борьбу бессмысленной и сдался врагу. Кто был того же мнения, последовали за ним: так закончился 524-й гренадерский полк. Советы тем временем стали занимать одну улицу за другой. Днем не было никакого смысла высовываться из подвалов. Враг стрелял из танков, пулеметов и винтовок на любое движение. 29 января я издалека увидел, как по нашей улице едет мой джип с ефрейтором Гётцем. По нему открыли огонь, он отвернул и больше его не было видно. Так исчезла моя последняя надежда разжиться бельем и формой. Кто знает, может это было и к лучшему…
Вечером Советы останавливали свое продвижение, так как среди руин появлялись небольшие группы обороняющихся, оказывающие сопротивление. Возле нас из подвала горящего дома наружу вышел обоз одной санитарной части. Так как наше пленение ожидалось уже в считанные часы, от нас потребовали отдать санитарам все свое оружие.
Свой П-38 я еще прошлой ночью спрятал в расщелину стенки неподалеку, у меня еще оставался 7,65-мм Маузер. Я сказал санитарам, что слышал, что Советы устраивают в подвалах с ранеными и больными кровавые бани и что я не могу покончить свои дни как забитая собака. В таком случае я буду обороняться до последнего! Также я им пообещал, что ни в коем случае не создам угрозы и немедленно уничтожу оружие, если пленение пройдет дружелюбно. Поскольку я лежал в дальнем конце подвала, с этим проблем не было. Кроме того, я разбил свой старый добрый «Гинденбургский» бинокль, вытащив линзы, которые мы потом использовали как зажигательные стекла.
Где-то в середине дня 30 января бой над нами закончился. Теперь никто не стрелял. Из окна подвала я видел, как какие-то румынские солдаты складывали свое оружие в кучу. Я лежал в своем углу и ждал что будет. Когда стемнело пришли два вооруженных автоматами советских сержанта, плотно закутанных в зимнее обмундирование, стукнули своими автоматами об стол и потребовали часы. Так в первый раз я услышал знаменитое: «Урра есть?» (Urra jest?). Когда их желание было выполнено, они ушли.
Из еще работающего «народного радиоприемника» мы услышали поминальную речь рейхсмаршала Германа Геринга по героям Сталинграда: «Всегда будет жить слава павших…». Пожар в соседнем доме тем временем поднялся до небес, все вместе это была просто адская картина!
Примерно через полтора часа появился советский старший лейтенант, который тоже потребовал часы, а потом еще забрал и санитарную сумку. Он объяснил нам, что теперь мы пленники Советского Союза: «Вы должны все понимать, что будете мерзнуть, но не замерзнете, будете голодать, но от голода не умрете!». В нашей ситуации это были реально утешительные слова. Когда он вышел, обер-ефрейтор Баумгартнер забрал мой маузер и разобрал его на части, спрятав их.
Поскольку огонь подбирался все ближе, нам нужно было этой ночью покинуть свой подвал и через разрушенное здание перебраться в другой подвал. По дороге нас остановили советские солдаты, из-за того, что на мне не хватало формы и кепи, меня приняли за «хиви» и хотели расстрелять. Меня спасло знание русского языка одним врачом. Для нашей острастки поверх голов в стенку дома была выпущена автоматная очередь. В следующем подвале мы стали обустраивать свой «приют». Там мы разделили немного еды, оставшейся от контейнеров снабжения.
После этого начался «большой обыск», продолжавшийся несколько дней. Теперь мы действительно стали пленниками Советов. У меня подскочила температура, болели обмороженные ноги, сильно болела рука и плечо. Кроме того, я был сильно морально подавлен от того, как все закончилось. Если кто-то захочет стать профессиональным солдатом, ему надо иметь ввиду, что он попадет в подобную ситуацию, о чем в мирное время не думается… Я старался не впадать в панику и не терять надежду вернуться домой и увидеть семью, которая часто стояла у меня перед глазами. Вот так я прожил следующие семь лет.
Tags: 297 id, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment