nordriegel (nordrigel) wrote,
nordriegel
nordrigel

Category:

94-я пехотная дивизия. Разное (3)

На последнем самолете из Сталинграда (воспоминания Ф.В. Клемма)
Ледяным холодом пронизывал степной ветер поля у Сталинграда. Он кружил над утратившими человеческое подобие фигурами в сухом снегу с истощенными лицами. Было утро 23 января 1943 года. Большая немецкая армия скрючилась в предсмертной конвульсии. Для основной массы тупо бредущих, изможденных и совершенно обессиленных солдат больше не было никакого спасения.
До последних часов я тоже принадлежал к этой безнадежно погружающейся в погибель толпе. Я пришел в себя из горячечного забытья в одном брошенном бункере армейского квартирмейстера, с трудом вырвал себя из грез и заставил ползти к начальнику штаба 6-й армии. Там я получил разрешение на вылет и направление на последний действующий аэродром на юго-западной окраине Сталинграда.

Четыре часа мне потребовалось на то, чтобы на двух руках и одной ноге добраться через высокие снежные заносы к своей цели. Раздробленное правое бедро причиняло мне мучительную боль при любом движении. Еще, еще дальше, звала меня последняя безумная тяга к жизни, однако измученное тело не слушалось. Уже месяц только кусок хлеба в сутки, а в последние дни и того не было. К этому прибавить ужасный груз первого такого грандиозного разгрома наших войск. Выбившись из сил, я остановился у одного сугроба и протер глаза снегом на разорванных рукавах моей шинели. Есть ли в таких страданиях еще смысл? Не лучше ли сделать последний выстрел? Тяжелораненым русские оставляли только исход - удар приклада! На их фабриках и шахтах нужна только здоровая рабочая сила.
Сегодня утром начальник штаба армии рассказал мне про один смутный вариант. "Постарайтесь добраться до аэродрома", - сказал он мне, выписывая разрешение на вылет, - "Тяжелораненых еще вывозят. Чтобы умереть, у вас еще будет время". И вот теперь я ползу. Возможно еще один шаг даст мне шанс спастись из этого чертового котла для людей и вообще природы. Однако, насколько бесконечен был этот путь для человека, вынужденного преодолевать его в способом какой-то рептилии! Что там такое чернеет на горизонте? Это действительно аэродром или просто мираж, возникший из-за горячки? Нужно проползти наверх на 3-4 метра и уже там передохнуть! Только не останавливаться! Тогда со мной случится то же самое, что со многими другими, мимо которых я проползал. Они тоже хотели немножко отдохнуть на своем безнадежном марше в Сталинград. Полностью обессиленные, они сразу же впадали в сон, а мороз старался сделать так, чтобы они больше не просыпались. Им можно было позавидовать. Больше никаких страданий и забот.

Никакого спасения
Примерно еще через час я достиг аэродрома. Плотной кучей лежали, сидели и стояли раненые вокруг. С большим трудом я пробрался к центру поля, затем расположился на одной куче снега. Снегопад начал стихать. Я разглядел большую дорогу за полем. Она вела к Сталинграду. Отдельные фигуры с большими усилиями ползли в направлении городской окраины. Там, среди безжалостных руин этого так называемого города они думали найти укрытие от холода и снега. Туда стремилась основная масса войск. Сотни из них не смогли достичь этой цели. Их замерзшие фигуры стали указателями миль на этом ужасающем пути отступления.
Русские давным-давно могли бы занять тут все. Однако они упрямы и ежедневно проходят только строго определенные участки. А зачем им спешить? Нам все равно уже не спастись. Словно огромной сетью они сгоняют все разрозненные остатки разбитых частей со всех направлений к городу. Те немногие, которых еще можно увести по воздуху, не в счет. Русские позволяют им уйти. Они знают, что они все тяжелораненые. Возле меня на одной подстилке двое человек. У одного ранение в живот, у второго нет обеих рук. Вчера улетела только одна машина. Потом снегопад сделал посадки невозможными, рассказал мне безрукий с тускло поблескивающими глазами. Над всем полем стоял непрерывный стон. Туда и сюда ходил один санитар, но он ничем особенным не мог уже помочь. Я почувствовал себя совершенно обессиленным на своей снежной куче и впал в беспокойный сон. Однако мороз очень быстро разбудил меня. У меня скрежетали зубы. Через поле шел один инспектор Люфтваффе. Я позвал его и спросил относительно возможности вылета. Он ответил мне, что уже три часа как принята одна радиограмма - три машины должны пойти на старт. Они сбросят продовольствие, но смогут ли сесть - неизвестно. Я показал ему свое разрешение. Качая головой, он сказал мне это оно недействительно. Вылет разрешен только при наличии подписи начальника медицинской службы армии (генерал-врача). "Ступайте туда и переговорите с ним", - сказал он мне в заключение, - "Он отсюда всего в 500 метрах, в одном овраге".
Всего 500 метров...! Еще раз это ужасное страдание. Каждое движение причиняет боль. Пустые мысли о своей слабости и полусонное состояние едва не заставили меня вернуться обратно. Внезапно передо мной возник мой дом, моя жена, моя дочь и размытые фигуры погибших товарищей. Подойдет русский, поднимет приклад и ударит. Боль при движении возросла. Один санитар наступил на мою раздробленную ногу. Там было еще трое с носилками. Их задачей было убирать трупы с взлетной полосы. Он хотел убедиться, что я еще живой. Ничего удивительного моя истощенная и обескровленная фигура скорее принадлежала мертвецу, чем живому. Короткий сон немного укрепил меня. Я сполз с тропы к бункеру с надписью санитарный. Это было сделано уже только силой воли. Я полз из последних сил. Казалось прошла вечность, и вот я сижу перед генерал-врачом. Я докладываю ему свой случай и получаю подпись. "Это бесполезно, эти ослы ничего не понимают", - говорит он мне, - "Нужна еще подпись армии". Потом он отправляет меня в соседний бункер. Санитар там хочет снять старые бинты, однако я не хочу оставаться. Какое-то странное беспокойство гонит меня наружу из этого теплого бункера. После трудоемкого преодоления оврага я снова на летном поле. Я ищу инспектора и снова нахожу его возле своей снежной кучи. Теперь моя бумага в порядке, говорит он. То, что он осел, я благоразумно промолчал; возможно это был мой шанс на спасение.
Еще в ходе нашего разговора над аэродромом раздался рев моторов нескольких машин. Это русские или наши спасители? Все головы поднялись к небу. Среди светлой облачной завесы было видно только призрачное движение. С земли запустили сигнальные ракеты. Словно огромные хищные птицы упали с неба.то были немецкие Хе-111. Все ближе приближались они, совершая большие круги. Сбросят ли они просто контейнера с продовольствием, либо же пойдут на посадку, чтобы забрать еще немного несчастных переломанных людей? Кровь бурлила в жилах, несмотря на сильный холод. Я откинул свой потертый воротник шинели, чтобы лучше видеть. Все мучения и нужды последних дней, недель и месяцев были позабыты. Там было спасение, самая последняя надежда вернуться домой. Так подсознательно думал каждый из нас. Нас еще не списали со счетов и не забыли. Нам хотят помочь. Как же давило на нас это ощущение себя забытыми.

Один офицер и семь рядовых
Все изменилось в одно мгновение. Сначала вздох облегчения пронесся по губам каждого человека. Затем все большое летное поле вдруг закружилось в огромном водовороте. Кто мог бежать, бежал. Куда, никто не знал. Я тоже было сделал попытку присоединиться к ним, но острая боль вернула меня обратно. Я продолжил сидеть на своем высоком снежном кургане и просто наблюдал за этим беспорядком. Две машины пошли на посадку и, явно тяжело груженые, проехали по полю примерно в 100 метрах передо мной. Третья машина спокойно продолжала кружить в небе.
Словно один широкий людской поток устремился к обеим севшим машинам и приблизился к ним густой темной толпой. Ящики и коробки были выгружены из самолетов. Все делалось с максимальной скоростью. В любое мгновение русские могли захватить этот последний немецкий аэродром. Оказать им сопротивление было некому.
На мгновение стало тихо. На ближайшей ко мне машине появился санитарный офицер и выкрикнул изумительно ясным голосом примерно следующее: «Мы возьмем только сидячих тяжелораненых, в каждую машину… одного офицера и семерых рядовых…»
На одно мгновение во всей округе настала мертвая тишина, затем раздался гомон тысяч голосов, слившихся в почти органный звук. Теперь либо жизнь либо гибель! Каждый хотел попасть в восьмерку счастливчиков. Каждый отпихивал соседа назад. Натиск тех кто был сзади стал сильнее, крики раздавленных неслись над полем. Спокойно смотрел санитарный офицер на эту свалку. Казалось, он наслаждается этим. Вот раздался выстрел и снова его голос. Он говорил как-то в сторону, я ничего не мог разобрать. Однако я увидел, как после этого некоторыебеззвучно отошли от самолета и опустились на те же места, где были ранее. Другой санитарный офицер отбирал из общей кучи тех, кого надо было забрать.
Полностью забыв про собственную судьбу, я сидел на свой снежной куче. После многих недель медленного угасания, ко мне внезапно вернулась пульсирующая жажда жизни. Мне вдруг настолько пронзительно стало ясно, что другой возможности спастись не будет, и тут словно какая-то рука с неба выдернула меня с моего сиденья. Я повернулся и увидел в нескольких шагах от себя третью машину. Она подъехала сзади. Рядом со мной быстро крутился ее пропеллер. Оцепенев от страха, я не мог сдвинуться с места. Со всех сторон сотни человек бежали ко мне и самолету. Если и можно найти спасение, то только сейчас. Массы людей перемешивались, бились друг о друга, некоторые пытались пролезть по головам. Только я еще сидел на земле нетронутым, и то, благодаря крутившемуся рядом с головой пропеллеру. Напиравшую толпу сдерживали только фельджандармы. Картина медленно успокоилась. Быстро из самолета выгрузили все ящики и коробки на жесткую замерзшую землю. Однако никто из сотен изголодавшихся людей не накинулся на столь долгожданную еду. Все напряженно ожидали погрузки. Снова распоряжавшийся офицер залез на плоскость крыла. В наступившей тишине услышал я, прямо над своей головой, решающие слова: «…Один офицер, семь рядовых!» Больше он ничего не сказал. Когда он спрыгнул с крыла, я узнал моего инспектора, человека, отправившего меня в поход к генерал-врачу, а он узнал меня. С некоторой фамильярностью он крикнул мне: «Ах, вот и вы, идите сюда», и, снова отвернувшись, сказал совершенно по-деловому: «И еще семь человек!» Я едва смог подняться со своего места, но только на секунду, в следующее мгновение меня потянули к крылу и загрузочному люку. Я еще успел заметить безмолвно стоящее вокруг поле людей, прежде чем оно пропало среди пучков ветоши. Сумасшедшая боль разрывала мое тело. Я был уже в самолете. Шум снаружи слился для меня в один рокочущий звук и я потерял сознание. Это длилось наверно несколько минут, так как я услышал, что инспектор отсчитывал уже пятерых. «Так, пять уже погружены… Шесть… Семь…» - потом пауза. Пронзительное «Назад!» и снова счет. Мы уже лежали друг на друге. «Двенадцать», прозвучало вскоре, 13…, 14…, 15…, конец. Стальные листы обшивки потрескивали. Нужно было взять восьмерых, а взяли пятнадцать.

Снаружи осталось отчаяние
Еще 15 человек будут вытянуты из Сталинградского ада. Тысячи останутся. За стальными бортами машины мы на себе чувствовали оцепеневшие взгляды наших отчаявшихся товарищей. Встречай нас, родина, мы передадим тебе их последние мысли. Они их никак не расскажут и не выразят, но мы знаем, что их победила безжалостная судьба. Мы летим на свободу, они направляются в многолетний смертоносный плен.
Мощный рев моторов вырывает нас из тяжелых прощальных мыслей. Однако действительно ли мы спаслись? В ближайшие минуты это станет понятным! Машина подпрыгивает по неровной земле. Пропеллер крутится с высочайшими оборотами. Каждая часть наших тел вибрирует. Затем шум неожиданно пропадает. Внутреннее окошко в кабину приоткрывается и командир самолета кричит: «Мы перегружены! Кого-то придется снять!» Наше чувство счастья мгновенно исчезает. Ледяной холод снова пробирает до костей.
Снять! Кто должен остаться? В ожидании я смотрю на молодого пилота. Я старший по званию, я должен принять решение и я останусь! Нет… я не могу! Мне надо точно спастись, какой будет смысл в моей бесполезной гибели? Я поворачиваю голову к пилоту и сухими губами произношу: «Никто не будет снят из этой машины!» Я слышу вздох облегчения среди сидящих возле меня. Я чувствую, о чем все думают, даже не произнося слов согласия или отказа. Пилота от волнения пробивает пот. Он хочет что-то возразить, но, бросив взгляд на решительные лица, умолкает и убирается к своим приборам. Его товарищи в кабине говорят ему: «Попытайся еще раз!» И он пытается! Очень редко все 15 солдат столь серьезно говорили с Господом, как мы в те решающие минуты.

В последнюю минуту
Снова мотор завел свою штурмовую песню, и по протоптанной другими двумя машинами колее и повел стройную матово-серую машину на конец взлетной полосы.
И вот, с неописуемым чувством все поняли, что самолет оторвался от земли. Медленно он начала набирать высоту, сделал два круга над аэродромом и свернул на юго-запад.
Что там под нами? Больше нет серой отчаявшейся толпы оставленных товарищей? Нет, только солдаты в коричневой форме. Русские маршируют к аэродрому. Еще немного, и мы не смогли бы спастись. Только в это мгновение стала понятна ужасающая серьезность этого часа. Это было действительно последнее спасение из самой глубины. Русские нас видели всего несколько секунд, после чего мы скрылись в покрове облаков.
Подписано: Клемм (до середины 1942 – командир II-го батальона 267-го полка, затем 1-й ордонанс-офицер 94-й пехотной дивизии, с декабря 1942 – батальонный командир в 76-й пехотной дивизии)


Мысли одного возвратившегося домой (ГоттфридГреве, из 194-го батальона связи)
После долгих лет русского плена Г.Греве (194-й батальон связи) возвратился домой. То, как он выжил во время войны, достойно быть воспетым в песнях: «В конце октября 1942 я на три недели получил отпуск домой. В последний день отпуска, 9 ноября, я услышал речь фюрера с самонадеянными словами: «Там, где стал немецкий солдат, нет никакой силы его оттуда сдвинуть». Часто потом, в татарских степях, за колючей проволокой, с тоской глядя на запад, мы с горечью вспоминали эти слова.

На обратном пути на фронт меня одолевали серьезные мысли. Что принесет нам зима? В первую русскую зиму я буквально был на волоске, чтобы не угодить в плен. Теперь мы стоим на Волге и бои более жестокие, чем тогда. Слабым утешением была только песня «Во всех моих делах» (InallemmeinenTaten), которую мне записала на прощание после краткого свидания с родственниками моя любимая набожная матушка. Там были строки: «Даже в дикой пустыне я буду с Христом и Христос будет со мной, помощник в пути, который меня хранит везде, где я есть.»
На большой сортировочной станции Ясиноватая в Донецком бассейне я сделал пересадку. Множество отпускников по 3-4 дня ждали там своего транспорта для дальнейшей поездки. Однако я самостоятельно влез в один переполненный поезд по Сталинград, без требуемой отметки в моем отпускном билете, что могли обнаружить при проверке офицеры. Не будучи в полной уверенности, что все пройдет нормально, я слез с это поезда в донецкой степи и проделал последний отрезок пути, который обычно занимал два дня по железной дороге, за несколько часов на одном направлявшемся туда санитарном самолете, гонимый желанием, как можно скорее присоединиться ксвоим товарищам. Вот таким образом я смог прибыть туда именно в то время, когда вся 6-я армия неожиданно оказалась в окружении! Если бы я соблюдал порядок, принятый в «Ясси» (Ясиноватой, то остался бы снаружи котла. Был ли то мой собственный путь, или воля Божья, чтобы я попал в кольцо окружения? Сначала я испытывал горькие сожаления о своей поспешности, но затем постепенно успокоился, и сказал себе «Все в руке Господней».
Описывать здесь военные события сталинградской драмы я здесь не буду. Здесь я только изложу некоторые личные впечатления. Как командир гужевого взвода дивизионного батальона связи, особенно нужного при ведении маневренной войны, сначала у меня и моих людей было спокойное время. Все столь трудно построенные нами зимние квартиры мы бросили – в них теперь жили русские. Нам нужно было построить для себя новый бункер в голой степи. Отбросив все плохие предчувствия, мы споро взялись за работу. Почти до самого конца мои люди сохраняли уверенность в благоприятном исходе, пока положение не стало столь очевидно отчаянным. Тогда нашего старого честного обер-ефрейтора Тр., получившего осколок в черепную коробку отправили для эвакуации на аэродром. Через 4 дня он по своей воле вернулся обратно. План – идти на прорыв, все восприняли с радостью. Все было готово, но потом пришел приказ фюрера – «Держаться, я вытащу вас отсюда». С каким напряжением мы следили за сообщениями о приближении деблокирующей армии – за 60 км до котла ее марш застопорился! В Рождество стало понято – нас списали со счетов. Котел медленно, но верно сужался. Как войска связи мы были хорошо информированы об обстановке. Быстро проявился дефицит всего самого необходимого – еды, обмундирования, оружия, не хватало всего. Люфтваффе, которые должны были привозить нам снабжение, доставляли только едва ли десятую часть необходимого. Стояли значительные холода. Что нам было делать? Так как лошадей у нас хватало, то голода мы сначала не испытывали и даже отдавали излишки конины соседним подразделениям. А ведь когда-то я был столь горд, что смог выдержать поход через безводные степи, не потеряв ни одной лошади (из 110 голов), заслужив за это особенную благодарность. Теперь я отправлял одну лошадь за другой на полевую кухню. Однако это было проявлением милосердия к нашим верным четырехногим товарищам, которые прошли вместе с нами Францию и много тысяч километров на Восток, однако теперь ослабели из-за нехватки фуража и теперь могли питаться только сухими кустами полыни. Маленькие тяговые пони от голода пожирали волосы на гривах и хвостах друг друга.
Рождество прошло. В первый и единственный раз в котел привезли почту с родины, самый лучший подарок. Представление, как праздник Христа для выглядел, дает одно письмо из котла, от 27 декабря, пришедшее моим родителям в Бохум-Хемме: «… на рождественские посылки мы теперь не рассчитывали и поэтому испекли себе «кекс» из нескольких зерен пшеницы. Одно яблоко, еще оставшееся у меня, было разделено на три равных части. В 15-19 часов перед Святым Вечером я прошел по бункерам и сказал каждому по паре слов. Некоторым нужно было особенное утешение, хотя все было всем понятно. Также я узнал разные просьбы и замечания, которые были в каждом полеченном письме с родины, чьему прибытию все были очень рады… Этот обход, несмотря на снегопад, принес мне много радости. В 19.00 мы начали праздновать в своем бункере. Поджаренная конская печенка и пшеничная каша составили наш праздничный ужин. Потом установили веточки сосны. Я прочитал обоим своим соседям по бункеру рождественскую молитву и еще сказал несколько слов с глубоким смыслом. Потом мы спели рождественские песни, не громко, но с радостью и выражением… Мы много говорили о родине, наших условиях и возможном будущем. У всех было редкое настроение радости, несмотря на общую скудость… Перед горящими свечами на нашей елке я прочитал немного из книги Августа Виннигса «Рука Господня», то место, где описано, как снежная буря в Гарце вывела на дорогу домой. Описание явлений природы и духовного состояния человека, было почти как про нас… Для наших условий это был очень радостный праздник, за что мы всем сердцем благодарны Господу. Не бессмысленно, но с твердой верой в Бога, нашего Господа, мы продолжим противостоять грядущему. Эта зима не будет легкой для нас, но с его силой и помощью, мы дойдем до счастливого конца. Мне не стоит жаловаться; гораздо хуже многим другим нашим товарищам, особенно из бравой пехоты. Думая о них, мне становится стыдно…» Таково письмо родителям.
Вечером перед Новым годом (Сильвестров вечер) пришел приказ о расформировании нашей истощенной дивизии и распределении ее остатков по так называемым тревожным командам, таким особенным подразделениям, собранным из солдат всех родов войск и вооруженных в основном винтовками с несколькими патронами. Теперь мне пришлось распрощаться с моими старыми товарищами, с которыми я делил все радости и горести походов начиная с сентября 1939. Каждый из нас понимал, что это значит – начало конца. На импровизированных курсах боевой подготовки за несколько дней я, с еще 15 молодыми офицерами всех родов войск, был подготовлен для действий в пехоте. Столь безнадежно было наше положение и столь много лучших сил было отдано. В те дни русские начали свое большое наступление с запада, и одновременно ударили сильнейшие морозы. Аэродром Питомник, расположенный вблизи нас, попал в руки противника. Теперь и так совершенно недостаточное снабжение окончательно сошло на нет. Неожиданно я получил направлении в качестве офицера связи в боевую группу, сформированную из остатков одного танкового полка. Мой предшественник не смог выдержать напряжение и покончил собой выстрелом из пистолета. Вера в фюрера и Рейх не всем давала утешения и силы для того, чтобы выдерживать этот груз. Однако, чем ближе к концу, тем чаще становились подобные случаи. Кто мог бы осмелиться быть здесь судьей? Служба в новой части не давала мне отдыха ни днем, ни ночью, не было времени даже поразмышлять; это было благодатью. С еще тремя людьми я проверял и ремонтировал линии связи по всему нашему участку, постоянно находясь под огнем. От их работоспособности зависело все. Как-то ночью, когда я искал обрыв проводов, на обратном пути меня застала сильная снежная буря, заставив лечь. Спать, только спать! Два сапера, шедшие тем же маршрутом, помогли мне пройти дальше, иначе бы я замерз насмерть. Потом часто мне в голову приходила мысль: «А может ты просто еще тогда спишь?» Одного моего помощника убил осколок, попавший в лоб, мы просто оставили его на замерзшей земле, не выкопав могилы. То же самое тогда происходило с каждым человеком каждый день. Никто не разрешал себе думать об общей бессмысленности происходящего. Снежная пустыня, пара руин – и несколько решительных человек в ячейках, изголодавшихся, изможденных и обмороженных, не уйдущих с этого места. И перед ними огромная превосходящая сила, русские с их «Ура!», разрезающим нервы. За что еще сражаться? Спасания больше нет, смысл отсутствует, только страх неизвестности. Сражались за текущее мгновение, без надежды, но с твердой волей. Большое наступление русских на нашем северно участке, танк за танком, а за ними все черно от пехоты. Воля к обороне пропадает, все обращаются в беспорядочное бегство, назад к городским руинам. Вечером рассеянные остатки нашей боевой группы кое-как собираются в одном большом овраге на северной окраине города. Я нахожу в снегу старые провода, присоединяю к ним спасенный телефонный аппарат и принимаю сногсшибающее сообщение: Сталинград-Юг и -Центр вместе с генералом Паулюсом капитулировали! Невозможно забыть последний приказ командира нашего корпуса, который в крошечном северном котле держался еще до 2 февраля: «Товарищи, у нас приказ держаться до последнего патрона… Божий приказ, мои солдаты!» Вот и пришла наша смерть. В последующие дни в руинах и подвалах творился ад. Нас расстреливали из всех стволов, самолеты безостановочно бомбили, мы просто сидели и ждали конца. Вокруг беспорядочно бродили серые обмороженные фигуры, замотанные в лохмотья, выпрашивавшие кусочек хлеба. Норма снабжения в те дни была: 33 грамма хлеба, 50 грамм мяса с падали и 13 грамм зерен для супа. Вода для него вытапливалась в палатках из снега, собранного вместе с осколками и щебнем. Возле нашего подвала один старший врач организовал перевязочный пункт (какой-то исключительный случай) и днем и ночью безостановочно вел свою работу. Он также позаботился и о моей гноящейся и дурно пахнущей руке. В те последние дни я молил Бога только о хорошей и быстрой смерти. Хотя все уже практически утратили осторожность, просто бродили вокруг, и несколько товарищей погибло рядом со мной, в меня не попало ни одного осколка – просто повезло. Один псалм обрел для меня смысл: «Тысячи падут на твоем месте…» Нужно ли мне еще что-то говорить про это?
30 января из громкоговорителя в нашем подвале мы услышали еще одну памятную речь – про жертвы, веру и т.п. Ее воздействие было различным, но в любом случае потрясающим –дикое отчаяние, смирение, вспышки яростного гнева, душераздирающий хохот, либо же тихое осознание тяжелого пути. Вечером к нам пришли два товарища, ранее попавшие в руки русским. Они рассказали о хорошем обращении там и сытной еде. Потом их отправили обратно к нам. На них смотрели как на удивительных животных. Русские обращаются с пленными, как с людьми; или это уловка, чтобы сломить нас фальшивыми обещаниями? Многие увидели спасение от голода, холода и страха. В тот день Бог дал мне знак, что не покинул меня: я лез через руины и нашел консервную банку, наполовину полную сала. Я возблагодарил св.Илью и воронов. Эта находка значила для меня больше, чем просто один раз немного утолить голод. 1 февраля я снова спросил себя: «Почему русские не идут?» Патронов у нас уже не было, это был конец. Некоторые пытались перейти волгу и прорваться на восток. Многие застрелились, другие за 14 дней обессилили от голода или лежали с тяжелыми обморожениями. Кое-кто оставил для себя последнюю пулю. Во второй половине дня 1 февраля контейнер снабжения, сброшенный с нашего самолета, попал прямо в фургон Фурье. Наш Фурье, молодой и свежий обер-ефрейтор, получил тяжелые травмы и лежал под руинам парализованным с переломом позвоночника. На досках мы его перетащили в подвал. Он лежал безмолвно, только постоянно переводил свой взгляд с одного человека на другого. Следующим утром появились русские – наконец-то! Я вышел из подвала последним, положив Фурье ладонь на лоб и произнеся несколько добрых слов на прощание, однако его взгляд еще долго меня преследовал. Перед нашим подвалом стояли русскими, с автоматами наизготовку. Молча мы построились в колонну, все были словно оглушенные. У большинства с сбой из имущества была только пустая сухарная сумка и одно одеяло, однако люди передвигались тяжело, словно под весом в центнер. Отсюда бесконечная снежная пустыня повела нас на север, черные колонны пленных растянулись до горизонта. Над нами кружил один немецкий дальний воздушный разведчик. То был последний привет с родины.
Пастор Готтфрид Греве
Tags: 94 id, январь 1943
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments